Ввели молодых отец Ипат и московская мамка Настя. Поклонились, перекрестили, сказали:
— Покойной ночи! Совет да любовь! — и удалились. Монах, правда, перед тем, как выйти, значительно поднял палец: еще не все, мол.
Дмитрий длинно выдохнул, словно у него сто пудов упало с плеч, подвел невесту к сундуку, там удобней показалось, чем на табуретах, и пониже, и места больше, усадил, осторожно снял с нее огромный, тяжелый, роскошнейший кокошник и швырнул в сторону. Тот грохнул, повалившись за торец сундука. Девочка вздрогнула. Дмитрий улыбнулся:
— Устала, Люба?
Она несколько раз часто мелко кивнула.
— Ну ничего... Сейчас отдохнешь... Отдохнем. Я тоже устал... Как пес на охоте.
Она смотрела на него вопросительно-удивленно: разве в первую ночь отдыхают? Разве это можно? Разве не сейчас должно произойти самое главное, жуткое? И какой тут отдых?
Дмитрий блаженно откинулся спиной на стену, расстегнул крючки на вороте кафтана, помотал головой, расстегнул свой роскошный пояс и отправил его вслед за кокошником. Люба глядела на него, напрягшись, неподвижно, а он стащил сапоги, сбросил кафтан и развалился томно. И взглянул на нее...
Она как замерла, полуповернувшись и чуть откинувшись назад, так и смотрела на него, как зачарованная, а он было подумал даже, что стали действовать его глаза, но увидел ее взгляд, далекий-далекий, и выпрямился:
— Люба! Что ты?
— Что, князь?
— О чем задумалась? Москву вспомнила?
— Нет...
— Разбирай-ка постель, да ложись. Замаялась ведь...
Она поднялась, — в глазах ее оставался изумленный вопрос, — и начала снимать с кровати покрывала, аккуратно свертывать их и класть на сундук рядом с Дмитрием.
В дверь тихо постучали. Люба вздрогнула и выпрямилась.
— Не бойся, это отец Ипат. — Он открыл дверь.
Отец Ипат, сам огромный, вперся с огромным подносом, и в комнате стало тесно. На подносе стояли две чары, кувшинчик, две миски, из которых так вкусно пахло, что у Дмитрия челюсть свело, отдельно горкой лежал хлеб, отдельно большущие желтые груши.
— Отведайте, ребятки, сначала! Вкусно! — и исчез.
— Попробуем? — Дмитрий мгновенно сбросил с себя штаны, носки, рубаху, нательную рубаху, оставшись в одних коротких нательных тонких штанах, прыгнул на табурет, оглянулся на Любу и улыбнулся.
Она не успела испугаться, не испугалась, он делал все это как-то не страшно... Люба улыбнулась, стесняясь, но — куда деваться — сняла душегрею, сарафан, кофту... Присела на свободный табурет, потупилась. На ней осталась одна длинная рубаха.
Дмитрий показывает беззаботность. Сначала он выполняет наказ монаха: поит снадобьем невесту, пьет сам. Потом они едят из плошек. Потом он видит, как Люба прямо у него на глазах, за столом начинает клевать носом, и чувствует, что и у самого глаза закрываются, непреодолимо хочется спать.
— Ой, князь, что со мной? — Люба пытается подняться и не может, — помоги...
Чувствуя великую тяжесть во всем теле, Дмитрий кое-как поднимается, обнимает ее за талию, почти несет к кровати, ощущает ее упругое тело, отпускает на кровать. Люба снопом валится на постель, вздыхает со стоном.
Дмитрий в растерянности начинает подвигать ее к стенке, но она неподвижна и тяжела, приходится подхватить крепче, он прижимает ее к себе, снова ощущает ее крепость, загорается... Но она уже засыпает, бормоча:
— Погоди, погоди, дай подремать чуть, не могу...
Он еще успевает восхититься крепостью ее груди, но и сам проваливается в сон, с сожалением подумав:
«Чертов монах! Не дал до собственной жены добраться!»
* * *
Дмитрий выныривает из сна, все помня и чувствуя, будто забылся на секунду, но оглянувшись, видит, что свечи почти догорели. Значит, прошло около трех часов.