Он смотрит на Любу — она спит, ткнувшись носом в подушку, губы плотно сжаты.
Спящим взрослый человек выглядит неприятно. Только спящий ребенок красив, даже если это некрасивый ребенок. Люба смотрится еще ребенком, и нежность (не любовь, какой он себе ее рисовал, а непонятная, незнакомая нежность) западает Дмитрию в душу и остается, запоминается именно с этого момента. Он поймет ее лишь когда у него родится первенец, это нежность к детям, это отеческая, родительская любовь, а сейчас он лишь радостно удивляется — что это?
— Любаня!
Ее ресницы вздрагивают, и он видит сразу осмысленный, настороженный взгляд.
«Не спала, что ли? Ожидала?»
— Ты давно проснулась?
— Ты разбудил...
— А я думал...
— Что?
Они смотрят друг на друга, ощущают близость, смущаются, отводят глаза. И тут Дмтрий вспоминает:
— Ну, раз проснулась... — Он приподнимается на локте и видит, как в ее глазах зарождается и растет ужас. Тогда он поспешно спрыгивает на пол и хватает кувшинчик. Разливает питье, отмеривая внимательно, точно, как наказывал отец Ипат:
— На-ко вот, выпей, только все до дна. Она смотрит опасливо.
— Пей, не бойся, знающие люди наказали.
Она послушно выпивает. Дмитрий наливает себе, выпивает и... дальше не знает, что делать.
А она сидит, прислонившись к стене, смотрит из-под полуприкрытых век... Но как?! В глазах у нее уже будто прыгает усмешка! Или ему кажется?! «А вот мы проверим!»
— Ну как, Любаня?
— Да ничего... А ты как? Или боишься?
— Кого?!
— Меня...
«Ну и ну! — Дмитрий еле сдерживает изумленный смех. — Вот как Ипатово зелье меняет!»
— Я испугать тебя боюсь. Хочу, чтоб ты меня не боялась, а любила. Как отца, князя Кориата...
— Кориата?! — глаза у Любы вспыхивают и потухают.
— Ну, Михаила...
— Михаила... — Лицо ее становится серьезным, она смотрит сквозь Митю, далеко, думая о своем, и глаза у нее делаются печальными, как у богоматери, чудно выписанной в луцкой церкви безвестным мастером-богомазом. Потом, через долгий промежуток, перестают смотреть сквозь, упираются в Митины страшные глаза, вспыхивают искорками:
— Не бойся... За такие слова... Я сильно тебя буду любить! Таких слов мне никто... Даже Михаил... — Она вдруг придвигается к нему, обнимает и целует спокойным детским поцелуем. Дмитрий ошарашен ее словами, но момента не упускает: сам целует ее, сжимает руками, не отпускает, притягивает к себе сильнее, сильнее, чувствует, как она вся напряглась, вспоминает, как ощупывал ее перед провалом сна, загорается... Люба упирается, сопротивляется, но когда он ослабляет объятия, не вырывается, не отшатывается, а остается, как была. Тогда он снова прижимает ее к себе, и она снова напрягается и начинает сопротивляться, но когда он опять отпускает, она опять не уходит... Эта игра быстро увлекает Любаню. Он хладнокровно следит за ней и понимает, что самое трудное позади, теперь не испугается, теперь ей только интересно, теперь ей «хочется». Несколько раз он, будто случайно, касается ее грудей. Груди крепкие и большие. «Черт возьми! Больше, чем у Юли! Вот так девочка!» Он несколько раз целует ее крепко, жадно. Губы ее становятся сухими и горячими, щеки горят, а в дыхании появляется дрожь. Тогда Дмитрий нашел и сжал рукой грудь, она еле слышно вскрикнула:
— А!
— Что?
— Зачем так?
— А разве плохо?
— Нне-е-ет...