========== Глава десятая: «Волосы на свету, вампиры-альтруисты». ==========
И если хотя бы единая живая душа смогла услышать этой страшной ночью смех рыжеволосого стригоя, то к утру ее волосы полностью бы поседели.
А волки, спящие среди корней, вмиг проснулись бы.
Летящая с сумасшедшей скоростью над Ароном туча заливалась высоким, звучным, дьявольским смехом, от которого закладывало уши, шевелились волосы на затылке, а по спине бежал могильный сырой холод, будто сама Смерть опалила дыханием душу несчастного смертного, которому довелось услышать ликования шестисотлетнего вампира.
Бесовской хохот разливался над городом, эхом прокатывался в опустевших переулках и подворотнях, набирал силу, отражался от безжизненных камней и с удвоенной мощью сотрясал дома и лавки, заведения и трактиры, и Мара поняла, что живой она не вернется и что объятия стригоя разожмутся лишь единожды — когда она дважды покойником рухнет в его ноги и сгорит на невыносимом солнечном свете, что так сильно обжигает.
Ей, лишенной души и всяческих эмоций, вдруг стало страшно. Внезапно она ощутила чудовищную силу, мертвую хватку, гораздо более могущественную, чем у нее самой. Каждой клеточкой тлеющего от времени тела прочувствовала невыносимый жар крепких объятий этой заливающейся смехом тучи, несущейся на север и рвущей ночной воздух.
Шум ливня, отдаленные раскаты грома и звенящие взрывы молний голос стригоя перекрывал, не оставляя и единого шанса быть приглушенным; он ликовал, торжественно и со свистом несся через город, крепче сжимал костлявое бренное тельце Мары и томился в предвкушении расправы, первого луча солнца, что ему, вампиру, не причинит и малейшего вреда.
Истошный вой неприкаянного духа сотряс рокочущее небо и заглушил хохот Вергилия.
Мара взвыла, рванулась из перевоплотившихся в туман рук вампира, начала извиваться, как огромная змея, даже высвободила черные, покрытые незаживающими язвами руки в отчаянной попытке разодрать стригоя тупыми длинными когтями — безуспешно. Он был намного сильнее.
Узлы волос растрепались в полете, дух безжалостно рвал собственные пепельные спутавшиеся патлы, и те бились на ветру, безобразным шлейфом летели за Вергилием, взбесившимся не на шутку. Он сатанел. До рассвета оставалось чуть больше часа, ливень слабел, гроза потихоньку расползалась к краям светлеющего неба, и едва заметно на востоке расплылось бледное розовое пятно утренних, пока еще далеких лучей, а Мара уже сейчас билась с вампиром из последних сил, билась отчаянно, воя и скуля, — только бы не погибнуть, только бы пожить еще, упиться новыми человеческими страхами и стать сильнее. Он же так не считал, лишь крепче держал неприкаянную и становился все злее и злее с каждым непослушным рывком. Она норовила уйти, и неосторожное движение позволит ей сбежать. Вергилий и рад был бы найти ее снова, это не составило бы труда после продолжительного контакта, после встречи двух взглядов с того света, но охотник больше ждать не мог. На большее его и без того истощенный и измученный отсутствием сна и продолжительной дорогой организм не был способен.
Ветер отбросил с истлевшего лица Мары ее длинные спутанные волосы, и в светлеющее небо, истошно крича, смотрело черное безобразное пятно с лихорадочно горящими инфернальными глазами. Добивал тошнотворную картину перекошенный, широко раскрытый беззубый рот с пересохшими, узкими полосками грубых и сморщенных губ.
— Я предупреждал тебя, — прошипел вампир, переставший ликующе и звонко смеяться, — и ты ослушалась. И дохнуть ты будешь медленно. Ровно час. До восхода солнца.
Он всегда держал свое слово, имел привычку выполнять обещанное во что бы то ни стало и даже на этот раз он не обманул и не заврался. Нисколечко не преувеличил и потому, сжав зубы от неприятного, ноющего чувства, начал принимать свою привычную человеческую форму, издали заметив собственный дом, в окнах которого сквозь плотную ткань штор дрожал свет пламени свечей и, — господи! — мелькала тень охотника, вышагивающего нетвердой, шаткой от усталости походкой из одного конца комнаты в другую.
Побледневшие губы стригоя тронула едва заметная, кроткая, полная какого-то странного счастья улыбка, и он, удовлетворительно прикрыв на мгновение глаза, снова почувствовал нахлынувшую злость на извивающуюся Мару; презрительно прищурился, впустил пальцы в волосы неприкаянной, крепко сжимая пепельные спутанные пряди, наматывая их на руку, и спикировал вниз, — прямо к окну, затянутому изнутри темными тяжелыми шторами.
Мара снова взвыла, широко раскрывая беззубый рот; ее лихорадочно-искрящиеся глаза расширились до невозможности, а свободные, покрытые язвами руки вцепились в пальцы стригоя, пытаясь разжать хватку, но он был в разы сильнее. И злее. Чуть спокойнее, потому что приступа животного страха, навязчивой и сводящей с ума паники, приближения скорой смерти не чувствовал. Наоборот, увидел в полете, как разгорается горизонт, и лишь сильнее сжал длинные волосы, едва ли не вырывая их с корнями.
Дождь больше не лил. Стихало.
Рыжеволосый почти не сомневался, что их полет над черепичными крышами домов перебудил половину города, но и знал также, что на звуки борьбы в его доме никто не выйдет, а жалобы тех, кто был разбужен воем и смехом, будут высказаны впустую. Под покровом ночи орудовал вампир, туманное облако, потерявшее всякую форму, но никак не Вергилий Бланкар, местный рыжеволосый травник с приятным характером и нелегально приторговывающий оружием ценитель добротной стали. Кто угодно, только не он. А крики?.. Что ж, быть может, у какой-нибудь женщины, убежавшей под покровом грозовой ночи из дома скорби, случилась истерика. В это неспокойное время может произойти что угодно.
Травник и торговец выбрал как раз тот момент, когда темная шаткая фигура охотника проплыла мимо окна, подсвеченного изнутри дрожащими огоньками свечей, и, набрав скорость, не отпуская пепельных спутанных волос, под режущий слух звенящий грохот бьющегося вдребезги стекла, скрежет выдергиваемого из стены карниза, щелчки вырываемых с корнем петель и шорох плотных штор, влетел в окно, вместе с Марой путаясь в тяжелой темной ткани.
Исгерд, замерев от неожиданности на месте, приковал взгляд к выбирающемуся из лежащих на полу штор и тому, что все еще извивалось и билось внутри, скуля, воя и сумасшедше колотя ногами. Тупые когти драли доски, пепельно-серых спутанных волос было слишком много, а он и пошевелиться не мог — его охотничьи, да и вообще человеческие рефлексы будто разом все отказали, и теперь он лишь стоял у разбитого окна, все-таки оторвав взгляд от неприкаянной души, что принесла столько страданий одними лишь своими дьявольскими глазами, в которых читались проклятия. Охотник оторвал взгляд от призрака и медленно перевел его на вампира, высокого, широкоплечего мужчину, что насквозь промок, на того, с чьих потемневших волос капала вода, чьи пальцы рвали призрачные патлы, а бледные губы были напряженно сжаты.
Вергилий же на Исгерда не посмотрел.
За волосы поднял вырывающегося из последних сил духа, заглянул в эти страшные, мертвые глаза и свободной рукой перехватил сморщенное, почерневшее от тления горло.
Тело влетело в стену, ударилось о нее, да так, что сверху рухнули полки, на пол посыпались острые осколки дорогого фарфора и вылетели листы порвавшихся книг. Стригой, казалось, настиг неприкаянную одним хищным прыжком, рывком, и снова поднятое за волосы тело было вжато в стену. Послышался звук удара и истошный, захлебывающийся хрип.
Сжатая рука вампира увязла в расквашенном животе духа. По сморщенным губам поползло что-то черное и отвратительно разившее на весь дом.
Луч солнца коснулся широкой спины травника.
Он почувствовал.
Вздрогнул.
И поволок за волосы Мару, протаскивая ее по усыпанному листками книг и острыми осколками полу.
Та истошно взвыла, последним рывком пытаясь вырваться. Поздно.
Исгерд сполз по стене, обессилев, и молился, чтобы не уснуть в последнюю секунду. Но этого можно было и не делать. Бренное тело Мары вылетело с крыльца в размытую землю, проскользило по ней, оставив длинный след, а вампир стоял на входе, опустив подрагивающие руки, и холодными, как лютая вьюга, глазами наблюдал за тем, как пепельные волосы задымились, едва лишь коснулся их рассветный луч, как неприкаянная взвыла в последний раз, и патлы вспыхнули колдовским огнем.
На сгорание ушли считанные секунды.