И замечал особенности этого места, те, что ни один человек никогда не заметил бы, не будь он охотником, разумеется.
Ни одного зеркала. Ни одной отражающей поверхности, что превышала бы размеры серебряной тарелки. Наглухо закрытые темными тяжелыми шторами окна, погружающие комнаты во мрак; только одно было приоткрыто, то, что находилось в занятой им комнате. Крепкий аромат трав, смешанный с утонченными нотами дорогого вина, — те запахи, которыми пах и сам вампир. А почему? А потому, что животные, те же лошади, чуяли смерть. И запахи трав и вина сбивали их с толку.
Зеркал и отражающих поверхностей не было, не было и склепа или гроба, в котором бы спал хозяин, нет. Сейчас он ютился на софе в очередной мрачной, но богато обставленной комнатушке и не жаловался. А чеснок и серебро были. Более того, охотник не скрыл удивления, когда заметил на стене распятие, а среди бутылок — церковный кагор. Что вообще перечеркивало принадлежность Вергилия Бланкара к роду клыкастых монстров.
Он не был похож на него. Красив, высок, обаятелен и харизматичен. Главное, с человеческими зубами. Без заостренных ушей и огромных перепончатых крыльев.
Тем не менее Исгерд знал, что не все так просто, и скелеты в шкафу у рыжеволосого хозяина дома есть. И в масштабах захоронения костей еще следовало убедиться.
В конце концов то, что Вергилий был вампиром, — неопровержимый и достоверный факт, который он сам и подтвердил. Высший шестисотлетний вампир, выглядевший, как мужчина лет двадцати шести — двадцати восьми, высокий и стройный. Впрочем, о последнем сказать что-то конкретное было трудно — почему-то практически вся одежда на нем была на несколько размеров больше. Особенно это касалось рубашек, педантично наглаженных и выстиранных до идеального состояния.
Время подходило к ночи, давно стемнело, и в без того мрачном домике стало совсем черно. Хоть Герд темноты не боялся, убиться, оступившись, не хотел, и зажег свечи на столе из мореного дуба. Рухнул на стул, откинувшись на спинку, сложил на животе руки и задремал.
Снова с теми побочными эффектами проклятия Мары.
***
На этот раз он шел по мрачному лесу, закрывающему беззвездное черное небо над головой. Почти ничего не видел, но и остановиться не мог, только шел и шел вперед на зов чего-то такого, о чем никогда в жизни понятия не имел и иметь не хотел. В кронах выл страшный ветер, порывами сбивало с ног, шатало из стороны в сторону, но упасть не давало. Потом и вовсе гнало вперед, потому что направление ветра сменилось, и теперь нещадно дуло в спину.
А ветер был ледяным, пронизывающим до костей, что само по себе было чем-то слишком странным даже для очередного ночного кошмара.
«Интересно, — подумал Герд, ежась от холода, — а спят ли среди корней волки?» Волки не спали, причем давно. В лесу не было ни единой живой души. Мертвых — навалом.
Снова ощущение, что в затылок смотрят сотни тысяч голодных, покрасневших глаз ночных монстров, чувствующих запах крови в жилах, слышащих отчетливый ускоряющийся стук человеческого сердца. Ощущение того, что кто-то идет прямо за спиной и дышит на оголенный участок шеи, покрытый крупными мурашками. Вот поднимаются на затылке волосы, вот шаг ускоряется сам собой, а теперь и оглянуться назад страшно, до дрожи страшно увидеть за спиной не темноту, да такую, что хоть глаз выдери, а вампиров. Чудовищ, у которых слюна на пол капает, а глаза горят голодным огнем.
Головокружительный бег, нечеловеческая сила в ногах, возникшая ниоткуда. Чувство того, что скоро он будет в безопасности, что сейчас, вот прямо сейчас он откроет ту дверь, что маячит на горизонте, дверь, висящую в воздухе, и никто его не тронет, не достанет. Разве могут сколоченные обшарпанные доски предполагать опасность? Нет. Только не во сне.
Он потом все поражался, как ему могло присниться, что он подумал вдруг такую несусветную глупость. Глупость, после которой чуть во сне не умер.
Слышит шаги за спиной. Ускоряющиеся шаги. Бег. Нечеловеческий хрип.
Как вдруг все замирает в мертвой тишине…
А в ней — скрип открывающейся обшарпанной двери на ржавых петлях и он. Он, висящий на сосне с петлей на шее. И вампир, что не успел и теперь проклинает свет. Интересно, а от чего он так ведет себя? Сорвался план? Не удалась месть за то, что он, охотник, убивал его собратьев? Исгерд не знал. А если бы и узнал, то не понял бы и при всем желании.
Потому что подобные вещи ни за что не поймешь, пока сам не почувствуешь.
Прикосновение горячей, как раскаленное железо, руки, огромный прыжок, разрывающий тело, ощущение полета. Полета в бездонную пропасть. И вот он — Исгерд Бранн, проснувшийся за столом из мореного дуба в стригоевском доме.
— Сон… — выдыхает охотник, стирая со лба холодный пот.
— Сон, — подтверждает невесть откуда взявшийся хозяин дома с чудовищно-синими бездонными, как та пропасть из сна, глазами. Тот, на которого падает мягкий свет зажженных свечей. И тот, тень у которого отбрасывает лишь одежда.
Вампир без слов ставит на стол стакан, откручивает крышку фляги и льет приятно-пахнущий травами отвар, не сводя глаз с охотника. Тот потерян и отрешен. Смотрит вперед себя куда-то непостижимо далеко.
— Я нашел, — и пергамент ложится на стол перед глазами Исгерда. — Последний. Последний, — выделяет травник. — И я сдаю позиции. Выбор за тобой.
Все еще не очнувшись от кошмарного сна, мужчина потянулся к пергаменту, стараясь не смотреть на Вергилия. Он снова дотронулся до него, дотронулся безумно-горячей, будто раскаленной, нечеловеческой рукой. Хотя его просили не делать этого. Просили с душой и по-человечески.
— Ты умеешь читать? — удивился стригой.
Охотник принял бы это за оскорбление, если бы не годы прожитых унижений. В конечном итоге ему было все равно. Да и кто он, травник?..
— Удивительно, правда? — съязвил он.
— Извини, я не знал и…
— Я привык, — отрезал Исгерд. — Никто не знает. Да и кому придет в голову, что я… — но он осекся, потому что не жаловался на жизнь. Ему и хотелось бы сказать то, что рвалось наружу, то, что, разумеется, никому не придет в голову, что такой оборванец стараниями охотника, что воспитывал его после родителей, обучен грамоте, что такой вот бездомный пес и приходскую школу посещал. И учеником был далеко не последним. Но то был стригой. И ему не положено знать о том, кто и что его гость. Даже несмотря на то, что спас ему жизнь. Даже несмотря на то, что сделал действительно многое.