Если две чудовищно-рыжих луны, висящих в гордом молчании над пересушенной землей в начале ночи пугали не сильно, то стригой с развевающимися на ветру рыжими шелковистыми волосами, у которого вдруг вырастали огромные бархатистые крылья не меньше семи метров в размахе, наводил трепещущий ужас, леденящий душу.
Потом у его собственной савраски, мускулистой и высокой в ногах кобылы, вдруг сама собой пропала голова, и в черном прохладном воздухе, заполнившем и ночную степь, и погруженный во тьму тракт, висели широкие ремни новых поводьев, натирающих руки. Вампир для таких случаев носил тонкие длинные перчатки из легкой змеиной кожи, плотно обтягивающие изящные кисти с ловкими музыкальными пальцами.
Безголовая саврасая лошадь неслась по дороге, хрипела и фырчала, высоко поднимала угольно-черный пышный хвост и мотала несуществующей головой, когда мундштук особенно болезненно врезался в десны, но гнала следом за вампиром, раскинувшим полупрозрачные перепончатые крылья, чуть подсвеченные мертвенно-бледным светом теперь уже высокой луны.
Исгерд успокаивал себя тем, что просто сходит с ума.
А что, ведь это было логично! С каких это, простите, пор охотник и вампир шли плечо к плечу, сидели у костра, прокручивая на прутиках рыбу, и не пытались убить друг друга — один колом, другой же — острыми, блестящими в ночи клыками.
Но с ума он не сходил. Просто устал, что на руку не играло.
Безголовая кобыла неслась в ночи, разрезая прохладный воздух, пепельная неслась чуть впереди, и охотник нагонял рыжеволосого всадника с истошно-синими глубокими глазами, как очередная галлюцинация оторвала его от крылатого монстра впереди.
Если вампир мог со своими дьявольскими фокусами пролететь на колдовской кобыле сквозь толстое бревно прямо на дороге, то он, простой охотник тридцати одного года от роду, не мог и потому что есть сил рванул на себя поводья, да так, что мундштук до крови рванул лошадь. Та взлетела на дыбы, мотая несуществующей головой, завизжала, молотя копытами воздух, и Исгерд вылетел с седла, застряв ногой в стремени, а обезумевшая безголовая скотина сорвалась вперед и пролетела бы так до самого Арона, не будь стригоя рядом.
Присбавив, он дождался, пока саврасая выровняется с ним, и прямо на ходу перемахнул со своей пепельной на крепкую спину мускулистой кобылы, едва не сорвавшись вниз, прямо на каменную землю, которая драла лохмотья волочащегося за лошадью охотника, что есть свет проклинающего и животное, и матерей, и треклятые стремена, все еще пытаясь сорвать ногу. Тщетно.
Вампир, прильнув телом к влажной конской шее, мягко и нежно провел горячей рукой в гладкой перчатке по, как оказалось, существующей морде, и перепуганная скотинка успокоилась, сразу же перешла в легкую рысь, а потом и вовсе — встала, хрипло дыша.
Охотник все-таки высвободил ногу, прорвав и без того повидавший жизнь сапог, и без сил рухнул прямо в пыльную землю, раскинув руки и пытаясь отдышаться.
— Вставай, Исгерд, нельзя лежать, — спрыгнув, присел рядом стригой, — осталось всего несколько часов.
— Иди к черту, — фыркнул охотник, — я говорил тебе, что нихрена из этого не выйдет.
— Поднимайся. Не можешь — дай руку, я помогу, но не смей сдаваться, понял?
— Какого дьявола?
— Я хотел помочь, — протянул руку стригой, — и я помогаю, держу обещание. А ты — нет. Давай же, охотник! Осталось всего ничего!
— Проклятье… — прошипел Герд, поднимаясь. Без помощи рыжеволосого. — Лучше б удавился…
— Не говори о том, чего не ведаешь! — вскинулся Вергилий, и его ровный чистый голос стал гораздо громче, чем казался. Разве может быть чей-то голос столь холодным и злым?.. разве… — Цепляйся за жизнь, охотник, и кончай пороть горячку, не то клянусь, я выбью из тебя всю твою гордость, которой медный грош цена! Вставай и лезь на лошадь!.. — он осекся. Отвернул алебастрово-бледное лицо, чуть попорченное злобой, к призрачной луне и выдохнул полной грудью, сжав пальцы. Перчатки из змеиной кожи чуть слышно проскрипели. — Извини. Я не должен был… Проклятье… Идем, Исгерд. Твой срок скоро истечет, если не поторопимся. Она близко, я чувствую.
Охотник без слов поднялся в седло, поправив прежде сбрую, и тронул бока лошади пятками.
Путь продолжали молча, пустив кобыл по тракту крупной рысью. Луна была совсем уже высоко. Вампир, задумавшись, похолодевшими синими глазами буравил горизонт. Охотник ошарашенно следовал за ним, и даже сон на некоторое время то перевоплощение стригоя отогнало.
Впрочем, ненадолго.
До Арона еще нужно было добраться.
И путь был вовсе не кратким.
***
Пылающий рассвет они встретили уже шагом, позволяя кобылкам перевести дух и собраться с силами для последнего броска уже до города, а уж там им дозволено будет вдоволь напиться и отдохнуть в стойлах.
На чисто-голубом небе, подкрашенном легкой кистью художника-рассвета, не было и единого облака, но Исгерд был абсолютно уверен в том, что вечером обязательно хлынет дождь.
Сначала сломанная несколько лет назад нога лишь ненавязчиво ныла, и ему казалось, что все это из-за продолжительной езды, но чем больше времени проходило, тем сильнее скулила кость, и с восхождением солнца на небо ногу стало безжалостно крутить, не оставляя сомнений в том, что погода резко переменится. На эти слова вампир лишь недоверчиво смерил взглядом охотника и деликатно указал на чистое бескрайнее небо, раскинувшееся над уходящим на северо-восток трактом. Впрочем, и пари заключать не стали. Исгерд чувствовал себя все хуже.
Галлюцинации стали частью обыденного и привычного, голова савраски то бесследно пропадала, то заменялась частью тела какого-то неведомого ему чудовища, то появлялась снова, но кобыла отчего-то имела подозрительно-человеческие черты морды песочного цвета, с упавшей на глаза угольной, спутанной от бега челкой. Крылья стригоя тоже чудили: окрашивались и в серый, и в дьявольский черный, но самой страшной иллюзией была постель среди поля, мягкая и белая, опрятно убранная, так и манящая прилечь. Охотник, опуская покрасневшие глаза, смотрел на недавно появившуюся конскую шею, дабы не думать о сне.
Да куда там, черт возьми?..
Постель уже с час плыла по левое плечо и шелестела простыней, а кипенно-белая подушка, набитая, вероятно, гусиным пухом, взбивалась сама собой. Нет, все-таки шестые сутки давали о себе знать, и Вергилий это понимал. Но и поделать ничего не мог, а только максимально сокращал путь, и себе отказывая в отдыхе.