***
На таких лошадях охотник еще не ездил. Видел только, как знатные господа, у которых шеи болели от тяжести золотых цепей, вальяжно и грациозно плыли по улицам на таких вот красавцах, гордо поднимающих породистые головы.
Перебравшись через каменный мост, черной полосой отражающийся в прозрачной прохладной воде, они вышли к негустым зарослям, где и стояли две кобылы: та, к которой подошел вампир, — пепельно-серая, та, что осталась Герду — саврасая, высокая в ногах, мощная и мускулистая. Обе явно обещали выдержать тяжелый путь практически без отдыха.
Спрашивать, сколько золота было отдано за два породистых чистокровных чуда, он не стал, лишь завороженно, мягко и аккуратно провел рукой по вздрагивающей под ладонью крепкой шее, доказывая, что зла красавице он не причинит. Потом же вздрогнул, ощутив, как на него искоса поглядывают, и замер. Вампир спешно принялся поправлять сбрую.
— Где ты оставил снаряжение? — как бы между прочим задал вопрос Вергилий.
— В городе бросил.
— И ты молчал об этом до тех пор, пока мы сюда не пришли? Наивно полагаешь, что смеешь таким образом тратить свое собственное время, которого все меньше?
— Я ничего не полагаю, стригой. Явно не об этом думаю.
— Выдвигаемся, — фыркнул вампир, — больше ждать нельзя. Трое суток, Исгерд, трое суток, которые тебе придется пережить.
— А как же? ..
— Арон — мой дом, и кое-что при себе я пока держу, — Вергилий влетел в седло, будто ничего не весил — легко, как порыв ветра. - И, да. Охотой на Мару займусь я.
— Но…
— Никаких «но». В таком состоянии ты мне не помощник.
Как бы Исгерд ни злился, возражать не стал, потому что другого выхода у него не было. Да и грешно это было: отказываться от помощи, причем, вроде как, бескорыстной.
Каким образом рыжеволосое чудовище собиралось ловить руками ветер, искать иголку в стоге сена, он и предположить не мог, хотя сейчас, под покровом ночи, пулей летел за Вергилием, оторвавшимся на своей пепельной вперед. Единственное, что им обоим было известно, — призрак в богатом Ароне, там, где ему, оборванцу, места нет. Там, в городе, который гуляет и поет не скромнее столицы, ему просто нечего делать, ибо если бы там и были вампиры, то и охотники на них находились бы соответствующие — из целых династий, причем наживших нехилое состояние.
Мара боялась серебра. Стригой — нет, и потому, кажется, и вправду мог каким-то образом попытаться побороть призрака, снять проклятие, но как именно — оставалось загадкой. Охотник многого не знал по части неприкаянных душ, с этой же вообще столкнулся впервые и, как сам себе признался, сталкиваться больше не хотел.
Галоп по ночному тракту под пологом черного звездного неба, пережитое потрясение, шквал событий и прохладный ветер, овевающий кожу, сон не отгоняли, и мужчине все еще хотелось рухнуть хоть где-нибудь и проспать до рассвета. И проспал бы, если бы не кошмары, изматывающие так, будто всю ночь напролет Исгерд носился по лесу, как ужаленный.
Страшнее самих кошмаров был Вергилий, появляющийся в них. Почему именно он? Может, потому, что и был самым страшным существом в жизни охотника, а Мара почувствовала это? Или же сны предупреждали о том, что вампиру, этому синеглазому монстру, верить нельзя? Что однажды все те, кого он заколол и сжег, отомстят за каждый удар, за каждую каплю боли, испытанную ими перед смертью? Он снова не знал. Да и знать не хотел, потому что даже жизнь ему надоела. Нет, жить он не хотел и был страшно зол на стригоя, который считал обратное и посмел вмешаться в самый последний, решающий момент.
Теперь же шею украшала борозда, голос был тихим и хриплым, донимал кашель, а каждое слово давалось не без болезненных ощущений, и со всем этим добром придется пожить еще некоторое время. Благодаря стригою все снаряжение брошено прямо в Гласерне; все его цепи из чистого серебра, колья, отпугивающие травы и скудные копейки перейдут в руки того, кто случайно наткнется на сваленную в переулке гору вьюков. Мерин тоже кому-то достанется, но об этом охотник не жалел. Толку от него все равно не было, хоть и считал он, что лучше плохо ехать, чем хорошо идти.
Небо светлело, перекрашивалось в серый, хоть Герд и не смотрел на него, а звезды меркли, тихонько угасали, и на востоке, как раз впереди, горизонт мягко окрашивался в нежно-розовый, что становился ярче с каждой минутой.
Чудо-кобылки устали не знали и за всю ночь лишь пару раз сбавляли темп, переходя на легкую рысь. Они не уставали, а вот охотник — изрядно. Отвык от бойких лошадей, да и недостаток сна, точнее, полное его отсутствие, вносили свою лепту. Однако Вергилий не жаловался и не сбавлял. Даже не оглядывался, а все летел вперед, и сейчас Исгерд видел, как темные в ночном свете волосы, собранные в низкий хвост чуть ниже плеч, становились медно-рыжими, блестящими в лучах восходящего солнца. Он не удивлялся выносливости вампира.
Так или иначе человеком он не был, пусть и его руки были горячими.
Это ничего не меняло.
Монстр.
Тракт просыпался, медленно оживал по мере того, как утреннее солнце все выше и выше поднималось над горизонтом, слепя глаза и обжигая кожу, и все чаще на вытоптанной дороге встречались то гонцы, то целые обозы, поднимающие за собой вихры пыли, от которых вампир недовольно морщил нос. Становилось все жарче.
Поворот за поворотом, развилка за развилкой. Далеко на восток, в дорогой Арон, совсем не похожий на Гласерн — город ремесленников и торгашей.
Сначала пот выступил лишь каплями на лице, снова поросшем жесткой короткой щетиной. Потом же медленно и противно пополз по вискам, шее; застиранная рубаха липла к мокрой спине, и даже шея лошади взмокла, еще сильнее блестя на ярком свету. Ветер был горячим, и солнце приближалось к зениту, безжалостно выжигая и пыльную землю, и медленно проходящие обозы, гремящие содержимым, и всадников, несущихся что есть духу, как два беса на дьявольских конях.
Около полудня вампир взял чуть севернее, свернув с тракта на тропу, и охотник последовал за ним, хотя и понятия не имел, куда та самая тропа вела. Он проезжал мимо Арона, знал к нему дорогу, вообще все основные дороги княжества, но не эти бесконечные ответвления пути. А там, вдалеке, над равнинами возвышалась темная рощица, к которой и гнал стригой, не сбавляя ходу. Исгерд нагнал его, подогнав савраску.
— Лошади должны отдохнуть, — сразу же сказал Вергилий, едва охотник выровнялся с ним, — да и солнце вредит тебе больше, чем мне.
И все-таки от осознания того, что пронзительно-яркие лучи стригоя не убивали, пугало, причем не на шутку. Того же вараколаша или гаркаина оно бы испепелило, как пламя сухие листья. Сожрало бы без остатка, если бы детища ночи не успели скрыться, а Вергилия не трогало. Видимо, у него даже кожа не темнела, и сейчас казалась совершенно белой. Разве что скулы чуть порозовели, хотя пекло нещадно, и сам охотник, кажется, весь промок. На медно-рыжие волосы смотреть было больно. Слишком яркие, слишком блестящие на свету, легкие и мягкие, судя по тому, как невесомо подлетали на ветру выбившиеся медные пряди.