В поисках роста: Приключения и злоключения экономистов в тропиках: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Помню свое посещение плотины Акосомбо — это было, когда я год жил в Гане (1969-1970 гг). Огромное сооружение, перегораживающее реку Вольта, действительно впечатляло.

В 1969 г. я испытывал большой оптимизм по поводу перспектив Ганы, хотя мое мнение тогда мало кого интересовало — возможно, потому, что я в тот момент только закончил начальную школу.

Более взрослые наблюдатели, однако, разделяли мой детский восторг. Глава отдела экономики Всемирного банка Эндрю Камарк в 1967 г. считал, что проект «Вольта» даст стране возможность достичь темпов роста в 7 % в год [9].

В апреле 1982 г. Агей Фремпонг, ганский студент Питтсбургского университета, окончил работу над диссертацией, в которой сравнивал реальные результаты осуществления проекта «Вольта» с надеждами, которые вкладывали в него Нкрума и его иностранные советники: бурный рост промышленности, сферы транспорта, сельского хозяйства и общее экономическое развитие. Озеро Вольта никуда не делось, электростанция — тоже, как, впрочем, и алюминиевый завод. Показатели производства алюминия колебались, но в среднем за период с 1969-го по 1992 г. оно росло на 1,5 % в год.

На этом положительные результаты реализации проекта исчерпывались. В 1982 г. Фремпонг отмечал: «Ни бокситовых рудников, ни обогатительного комбината, ни завода по производству каустика, ни железных дорог нет». Попытки создать рыболовную промышленность на озере были «подорваны неумелой организацией и поломками механического оборудования». Люди, живущие возле озера, в том числе те 80 тысяч человек, чьи прежние дома оказались затопленными, страдали от передающихся через воду болезней — таких, как «речная слепота» (онхоцеркоз), анкилостома, малярия и шистосомоз. Крупномасштабные ирригационные проекты, о которых мечтали их разработчики, так и не были осуществлены. Проект по организации передвижения по озерным водам с севера на юг, который должен был решить «транспортные проблемы страны», закончился «полным провалом» [10].

Самое печальное то, что проект «Вольта» был самым успешным инвестиционным проектом в истории Ганы. Фремпонг соглашался с другими аналитиками — такими, как Тони Киллик, — что основная часть мероприятий оказалась успешной. Электростанция и алюминиевый завод продолжают работать по сей день, правда, при этом завод пользуется субсидиями на электроэнергию, а глинозем ввозит из-за границы.

Ужаснее всего, что ганцы и сейчас такие же бедные, как и в начале 1950-х гг. На протяжении полувека в Гане царит экономический застой. Как это произошло? Почти все случилось вопреки планам. В ходе государственного переворота 1966 г. военные свергли Нкруму — это был первый удавшийся переворот из пяти на протяжении последующих пятнадцати лет. Свержение главы государства вызвало бурную радость на улицах Аккры, потому что амбиции Нкрумы и его стремление к развитию экономики не принесли людям ничего, кроме недостатка еды и высокой инфляции.

Однако вряд ли ганцы стали бы радоваться, если бы знали, насколько сильно ухудшится их положение в течение ближайших двадцати лет. Военные ненадолго восстановили демократию в период между 1969-м и 1971 г. под руководством президента Кофи Бусии. А после того как в 1971 г. армия свергла и Бусию, в экономике и политике наступила полная разруха. В 1970-е гг. в Гане был даже настоящий голод [11].

Нижняя точка была достигнута в 1983 г. при новом военном правительстве во главе с лейтенантом авиации Джерри Роулингсом. В 1983 г. доход среднего ганца составлял две трети от уровня 1971 г. Засуха привела к понижению уровня воды в озере Вольта — он упал настолько, что гидроэлектростанция была вынуждена на год отключить подачу электричества «Алюминиевой компании Вольта». В 1983 г. ганцы получали лишь две трети от рекомендуемого минимума калорий [12]. В 1983 г. даже относительно благополучные ганские чиновники мрачно шутили про «ожерелья Роулингса» — ключицы, выпирающие из тощих шей [13]. В 1983 г. недоедание стало причиной почти половины всех детских смертей [14]. Подушевой доход на тот момент был ниже, чем в 1957 г., когда страна только обрела независимость.

Кризис 1983 г. побудил правительство Роулингса к новым усилиям по восстановлению Ганы, и кривая экономического роста поползла вверх. Но это был долгий и трудный путь после четвертьвекового падения.

У представления о том, что финансируемые за счет получения помощи инвестиции в строительство плотин, дорог и машин приводят к росту, долгая история. В апреле 1946 г. профессор экономики Евсей Домар опубликовал статью «Увеличение капитала, темпы роста и занятость», в которой рассматривалась связь между краткосрочными экономическими спадами и инвестициями в США. Хотя Домар исходил из того, что производственные мощности пропорциональны запасу капитала, впоследствии он признал, что такое допущение нереалистично. И одиннадцать лет спустя, в 1957 г., жалуясь на «угрызения совести», он отказался от этой теории [15]. При этом заметил, что, когда публиковал свою статью, его целью было вмешаться в эзотерическую дискуссию о бизнес-циклах, а не вывести «эмпирически значимые темпы роста». Ученый признал, что для долгосрочного роста его теория не имеет смысла, и поддержал новую теорию роста Роберта Солоу (о ней я расскажу в следующей главе).

Таким образом, модель Домара не была рассчитана на использование в качестве модели роста, не имела смысла как модель роста и была отвергнута в качестве таковой самим ее создателем более сорока лет назад. Тем больше горькой иронии в том, что именно она стала и продолжает оставаться до сих пор наиболее широко применяемой моделью роста в экономической истории.

Как же получилось, что модель Домара пережила свой предполагаемый крах в 1950-х гг.? Мы, экономисты, применяли ее (и применяем поныне) к бедным странам от Албании до Эквадора, определяя «потребность в инвестициях» для достижения целевого показателя роста. Разницу между «требуемыми» инвестициями и национальными сбережениями обозначают термином дефицит финансирования. Считается, что частное финансирование для покрытия этого дефицита недоступно, поэтому с целью достижения целевых показателей роста его восполняют иностранные доноры. Данная модель обещала бедным странам немедленный рост с помощью иностранных инвестиций. Это была помощь, которая предполагала осуществление инвестиций ради достижения роста.

Оглядываясь назад, мы понимаем, что использование модели Домара для определения необходимого объема инвестиций и построения прогнозов роста было (и остается) большой ошибкой. Но не будем слишком строги к защитникам этой модели (я был одним из них), поскольку у них не было возможности оглянуться назад. Данные, которые были нам доступны в дни наибольшей популярности модели, казалось, подкрепляли жесткую связь между инвестициями и ростом. Только по мере накопления дополнительных сведений недостатки модели стали до боли очевидными.

Подход Домара к проблеме роста приобрел популярность, потому что он содержал привлекательную в своей простоте возможность прогнозирования: рост ВВП будет пропорционален доле инвестиционных расходов в структуре ВВП. Домар предполагал, что объем выпуска (ВВП) пропорционален объему физического капитала и таким образом изменение объема выпуска будет пропорционально изменению объема физического капитала — то есть объему инвестиций прошлого года. Разделите и изменение объема выпуска, и объем инвестиций прошлого года на объем выпуска прошлого года. Получается, что рост ВВП в этом году прямо пропорционален прошлогодней доле инвестиций в ВВП [16].

Как возникла у Домара идея, согласно которой объем производства пропорционален объему физического капитала? Разве труд не играет в производстве никакой роли? Домар работал над своей статьей сразу после Великой депрессии, во время которой многие люди потеряли работу. Он и большинство других экономистов ожидали повторения депрессии после Второй мировой войны, если правительство не предпримет соответствующих мер. Домар считал высокую безработицу данностью, а потому предполагал, что при появлении любого дополнительного объема физического капитала всегда найдется нужное количество рабочих рук. Теория Домара получила известность как модель Харрода—Домара (британский экономист Рой Харрод опубликовал в 1939 г. схожую идейно, хотя и более завуалированную по выводам статью).

Очевидно, что предметом рассмотрения у Домара был краткосрочный бизнес-цикл в богатых странах. Как же получилось, что домаровское фиксированное соотношение объема производства и объема физического капитала стало неотъемлемым элементом анализа экономической динамики в бедных странах?

Поиски теории роста и развития не давали экономистам покоя с тех пор, как появились первые экономисты. В 1776 г. отец-основатель экономики Адам Смит задавался вопросом, что определяет богатство народов. В 1890 г. великий английский экономист Альфред Маршалл заявил, что поиски источников роста «представляют собой главный и высший интерес экономических исследований» [17]. Лауреат Нобелевской премии Роберт Лукас признался в статье 1988 г., что, когда начинаешь думать об экономическом росте, «трудно думать о чем-либо еще». Но этот постоянный интерес к теории роста фокусировался исключительно на богатых странах. К проблемам бедных стран экономисты не проявляли большого интереса. «Обзор мировой экономики», подготовленный Лигой Наций в 1938 г. под руководством будущего нобелевского лауреата Джеймса Мида, включал всего один абзац о положении дел в Южной Америке. Бедные страны Азии и Африки вообще не были в нем упомянуты [18].

После Второй мировой войны эксперты-экономисты, столетиями игнорировавшие бедные страны, внезапно призвали мировое сообщество обратить внимание на их «неотложные проблемы» [19]. У экономистов оказалось много теорий относительно того, как именно получившие независимость бедные страны могут расти и догонять страны богатые.

Бедным странам не повезло: первое поколение экспертов по развитию подверглось сильному влиянию двух совпавших по времени явлений — Великой депрессии и индустриализации Советского Союза посредством вынужденных сбережений и инвестиций. Депрессия и огромное количество безработных или полубезработных людей в сельской местности бедных стран побудили экономиста, специалиста по развитию, сэра Артура Льюиса предложить модель «избыточной рабочей силы», в которой сдерживающим фактором роста был исключительно объем физического капитала. Льюис предположил, что строительство фабрик и заводов сможет поглотить эту рабочую силу, не вызывая спада объема сельскохозяйственного производства.

Льюис и другие специалисты по развитию 1950-х гг. исходили из жесткого соотношения между рабочей силой и объемом физического капитала — например один человек на одну машину. При избыточности рабочей силы именно объем физического капитала оказывал сдерживающее влияние на развитие производства. Считалось, что объем производства прямо зависит от объема физического капитала — в точности по теории Домара. Льюис высказал мысль, что предложение рабочей силы «неограниченно», и привел в качестве примера экономику, которая росла за счет привлечения избыточной рабочей силы из сельской местности, — Советский Союз.

«Центральным явлением экономического развития является быстрое накопление капитала», — заявил Льюис [20]. Поскольку рост пропорционален инвестициям, можно оценить эту пропорцию и определить, какой именно объем инвестиций необходим для достижения целевого показателя роста. Предположим, например, что на каждые 4 % инвестиций вы получаете 1 % роста. Страна, которая хочет увеличить темпы роста с 1 % до 4 %, должна повысить норму инвестирования с 4 % ВВП до 16 % ВВП. Рост ВВП на 4 % обеспечит его рост в пересчете на душу населения в 2 % в год, если численность населения будет ежегодно увеличиваться на 2 %. При росте ВВП на 2 % в год подушевой доход будет удваиваться каждые тридцать шесть лет. Инвестиции должны опережать рост населения. Развитие — это гонка, в которой объем физического капитала соперничает с инстинктом размножения.

Как добиться необходимого объема инвестиций? Предположим, что на текущий момент национальные сбережения составляют 4 % ВВП. Ранее специалисты по развитию считали, что бедные страны настолько бедны, что у них нет особых надежд на рост объема собственных сбережений. Это приводило к несоответствию между «требуемыми инвестициями» (16 % ВВП) и реальным уровнем национальных сбережений (4 % ВВП). «Дефицит финансирования» в этом случае равен 12 % ВВП. Следовательно, разрыв должны заполнить западные доноры. Если будет ликвидирован «дефицит финансирования», то это приведет к достижению требуемого объема инвестиций, что, в свою очередь, обеспечит достижение целевых показателей экономического роста. (В дальнейшем я буду пользоваться выражением модель дефицита финансирования в качестве синонима термина модель Харрода—Домара.)

Экономисты, защищавшие данный подход, не очень хорошо понимали, сколько времени понадобится на то, чтобы помощь привела к увеличению инвестиций и, соответственно, к увеличению темпов роста. Но на практике они ожидали быстрых результатов: помощь этого года пойдет на инвестиции этого же года, что отразится на росте ВВП в следующем году.

Представление о том, что рост пропорционален инвестициям, не ново. В своей книге 1957 г. Домар мрачно заметил, что более раннее поколение экономистов, крайне озабоченных вопросами роста, — советские экономисты 1920-х гг. — уже использовали ту же идею. Н.А. Ковалевский, редактор журнала «Плановая экономика», в марте 1930 г. применил мысль о росте, пропорциональном инвестициям, для прогнозирования экономического роста в СССР — в точности так, как западные экономисты применяли эту модель с 1950-х по 1990-е гг. [21]. Модель Харрода—Домара была не только в какой-то мере создана под вдохновением от советского опыта; надо поблагодарить (а точнее, как выяснилось, поругать) и самих советских экономистов за ее изобретение.

На следующем этапе эволюции, которую претерпевала концепция дефицита финансирования, необходимо было убедить богатые страны заполнить этот дефицит финансовой помощью. В 1960 г. У.У. Ростоу опубликовал ставшую бестселлером книгу «Этапы экономического роста». Из пяти этапов, которые он выделил, наибольшее влияние на умы оказал тот, который был назван «взлетом к самоподдерживающемуся росту». При этом единственным фактором «взлета» производительности, который указал Ростоу, было увеличение объема инвестиций с 5 до 10 % дохода. Поскольку сэр Артур Льюис за десять лет до этого сказал почти то же самое, идея «взлета» лишь подкрепляла выводы Домара и Льюиса, впечатляя ярким образом — самолетов, отрывающихся от взлетных полос.

Ростоу пытался показать, что подъем, который происходит при стимулирующей роли инвестиций, представляет собой распространенное явление. Как и на остальных, на Ростоу в значительной степени повлиял опыт сталинской России. Он полностью укладывался в рамки этой схемы. Затем Ростоу рассмотрел несколько примеров — из истории и из жизни стран третьего мира. Его собственные данные при этом были слабоваты: только три из приведенных им пятнадцати примеров подтверждали возможность взлета в результате увеличения объема инвестиций. Лауреат Нобелевской премии Саймон Кузнец в 1963 г. заметил, что его собственные исторические изыскания еще в меньшей степени подтверждают гипотезу Ростоу: «Ни в одном случае мы не находим во время периодов взлета ускорения темпов роста совокупного национального продукта, предполагаемого в выводах профессора Ростоу об удвоении (или даже еще большем увеличении) доли чистого внутреннего накопления капитала» [22]. (Однако тридцать лет спустя один крупный экономист напишет: «Один из важных фактов в мировой истории заключается в том, что сильный рост сбережений предшествует значительным подъемам экономического роста» [23].)

Несмотря на все эти факты, «Этапы» Ростоу привлекли внимание к бедным странам. Ростоу был не единственным и даже не самым значимым пропагандистом предоставления иностранной помощи, но его аргументы весьма показательны.

Ростоу в «Этапах» играл на страхах времен «холодной войны». (Подзаголовок его книги — «Некоммунистический манифест».) В России Ростоу видел «нацию, которая под игом коммунизма входит в давно ожидаемый статус индустриальной державы первого ранга», — в то время это был общераспространенный взгляд. Как это ни трудно сегодня вообразить, многие американские ньюсмейкеры в те времена считали, что советская система превосходит западную по абсолютным показателям выпуска продукции, хотя и проигрывает в области личных свобод. В 1950-х гг. авторы статей в журнале Foreign Affairs отмечали готовность Советов к «насильственной мобилизации значительных сбережений», важность чего «трудно переоценить». С точки зрения «экономической мощи» они будут «расти быстрее нас». Наблюдатели предупреждали, что у соперника есть «определенные преимущества» за счет «централизованного характера операций». Существовала опасность того, что третий мир, привлеченный «определенными преимуществами», станет коммунистическим [24].

Задним числом легко издеваться над этими страхами. Когда я впервые посетил Советский Союз в августе 1990 г., уже почти все запоздало осознали, что это по-прежнему бедная страна, а не «индустриальная держава первого ранга». В крошечной комнатушке гостиницы «Интурист», потея от жары — кондиционеры сломались еще при Хрущеве, а починить их пока не успели — и отбиваясь от проституток, стучащихся в дверь («Хелло, зис из Наташа, ай эм лонли»), я размышлял о том, как Советам удавалось так долго нас дурить. Сегодня подушевой доход в России, по оценкам, составляет менее одной шестой подушевого дохода в Америке. (Тогда, в 1990-м, обладая характерным для экономиста даром предвидения, я сказал своим спутникам: «Очень скоро эта страна будет переживать настоящий бум!» На самом деле показатели роста после 1990 г. каждый год были отрицательными.)

[9] Kamarck 1967, p. 247.

[10] Frempong 1982, pp. 84, 85, 87, 126.

[11] Ending the Hunger 1985; USAID 2000.

[12] Demographic Data for Development Project 1987, table 8, p. 90.

[13] Rimmer 1992, p. 4.

[14] UNICEF, Progress of Nations 1995, p. 14.

[15] Domar 1957, pp. 7-8.

[16] Следует отметить, что согласно теории существенным фактором должны выступать чистые инвестиции. Но большинство экономистов, использовавших модель Харрода—Домара, ошибочно основывались на валовых, а не на чистых инвестициях.

[17] Marshall 1946, р. 4.

[18] Arndt 1987, р. 33.

[19] Arndt 1987, р. 49.

[20] Lewis 1954, p. 139.

[21] Domar 1957, p. 255.

[22] Kuznets 1963, p. 35. Это был редкий пример реального тестирования модели ICOR Харрода—Домара—Льюиса—Ростоу. После этого появилась занятная литература (например, Patel 1968; Vanek and Studenmund 1968), где отмечалась устойчивая обратная зависимость между темпами роста и ICOR (соотношением инвестиций и темпов роста). Leibenstein (1966) и Boserup (1969) сохранили достаточно здравого смысла, чтобы указать, что такая обратная зависимость возникает автоматически, если в краткосрочной перспективе рост и инвестиции слабо коррелируют.

[23] Edwards 1995, р. 224.

[24] Wiles 1953, Thorp 1956.