— Нам предстоит жестокая борьба, не только мне, но и тебе. Тернистой будет наша дорога к цели. Не страшишься ли того, что ждет тебя? Ведь ты еще не знаешь, как тяжко сносить людское презрение, а ты вкусишь его. Если мы сольем наши души в одну, если для нас будет расцветать одна общая радость, если общим будет для нас горе, мы не сможем оставаться среди земляков… Ты не отступишь?
Она улыбнулась так же горделиво, так же победоносно, как в тот праздничный день, когда взяла верх над парнями.
— Мы больше не сможем переступать порог храма, в котором были крещены, где за нас молились матери наши; нас сочтут отступниками, изгонят из родного края. Под сомнение возьмут и нашу добродетель, и всю нашу прошлую жизнь, и нашу веру в бога — лишь он единственный будет знать, как несправедливы к нам люди, он один поймет, что мы не отвернулись от него, а только идем к нему иной дорогой, по которой можем невозбранно идти рядом, плечом к плечу. Чистая совесть будет нам единой защитой, моим же миром будешь одна ты, и один я буду твоим миром. Если бы ты знала, как дорога ты моему сердцу, Сильва…
Она сделала рукой жест, что, мол, знает, — но все-таки не знала. Не могла оценить, какую жертву приносит Антош ради их счастья.
— Прости, что я сурово обращался с тобой, начавши понимать, как велико мое чувство к тебе и твое ко мне. Тогда мне еще казалось, что любить тебя — грех, но твоя преданность взяла верх над моими опасениями; теперь мне, напротив, кажется грехом не любить ту, что вернула меня к жизни. Я теперь не знаю и не хочу знать более святой цели, чем сделать тебя счастливой, как ты того заслуживаешь. Ах, да просто я хочу забыть обо всех целях и обязанностях, буду любить тебя, потому что не могу иначе. Ведь имею же я право на свою долю счастья в этом мире, ибо я еще никогда не был счастлив, никогда! Но возле тебя я буду самым счастливым человеком на свете. Нет, я не сойду в могилу нищим, твоя любовь сделает меня богачом. Только теперь я понял, чего мне всю жизнь не хватало. Разве это жизнь — без любви? Теперь бы я уже не мог жить, как жил прежде, повсюду бы мне недоставало тебя. Ты, верно, уже догадалась, каков мой план, не правда ли? Из-за мстительной женщины здесь лишают меня самых святых прав, и я уйду с детьми туда, где больше справедливости. Не спрашиваю, пойдешь ли и ты за мной, ибо знаю это наперед. Я хочу поселиться в Охранове и приложу все усилия, чтобы нас приняли в тамошнюю общину. Я убежден, что это достижимо, мне даже известны кое-какие случаи, сходные с нашим. Но понадобится великое терпение и упорство, чтобы выполнить все требования и преодолеть все препятствия. У охрановцев большие земельные владения в России; они ведут там прибыльную торговлю полотном. Мы оба разбираемся в этом деле. Будем жить и трудиться в России. Надеюсь, со временем мне и матушку удастся уговорить приехать к нам…
У Сильвы голова шла кругом, она пошатнулась на своем низком сиденье.
— С этой минуты я считаю тебя своей невестой, Сильва, и потому не хочу, чтобы ты долее оставалась под кровом женщины, по законам все еще имеющей на меня права. Уйди отсюда к моей матушке, скажи, что ты слишком ослабла и устала. Тебе в самом деле нужно восстановить силы, ведь ты на себя не похожа. Будь спокойна и оставь нас на попечение моей матери. Сейчас, когда мы все уже выздоравливаем, она легко справится. Я не должен больше видеть тебя, пока мы оба не предстанем пред алтарем…
Сильва поднялась, чтобы немедленно выполнить его желание и покинуть дом соперницы. Ей вдруг стало здесь душно.
— Как только я поправлюсь, сразу же начну готовить наше освобождение. Через надежного посланца буду тебя всякий раз уведомлять, что делать и как себя вести. Вскоре мы увидимся, чтобы уже никогда не разлучаться. Но на прощание скажи, будешь ли ты ждать меня с таким же нетерпением, как я тебя?
Сильва опять ничего не ответила. Ей трудно было подыскать слова, чтобы выразить все, что в ней происходило, что она решила в душе и что хотела ему пообещать. Она только подняла руку и указала на небо, на сияние вечности, как бы отражавшей глубину ее чувства.
Антош понял ее. Позднее он часто вспоминал эту минуту, вспоминал, как своим жестом Сильва обратила его взор к миру иному…
Старостиха в самом деле не появлялась в усадьбе до тех пор, пока все окончательно не выздоровели. Ировцова возвратилась домой, а сын ее опять отправился плутать по свету. Хозяйка вновь обосновалась в усадьбе лишь после того, как прислуга, вернувшаяся к исполнению своих обязанностей, трижды окурила можжевельником весь дом от чердака до подвалов и окропила его полынным отваром.
Испугавшись оспы и бросив на произвол судьбы детей, старостиха понимала, как уронит себя в людском мнении. Но безрассудная уверенность, что непокорный супруг должен к ней возвратиться, не позволяла ей поступить иначе. Она боялась заразной болезни, страшно уродующей человеческое лицо, потому что этот недостаток, по ее мнению, навсегда отдалил бы от нее кающегося грешника, и тут уж не помогло бы даже колдовское искусство старого Микусы. Одержимая безрассудной мыслью женщина тщательнейшим образом берегла последние остатки былой красоты, одновременно столь же усердно и терпеливо выполняя все советы своего наперсника знахаря. Подозрение Сильвы и опасения Ировцовой были справедливы. Старостиха и вправду запекала в хлеб, который подавался Антошу, пепел от своих волос, капала в его пиво напиток, приготовленный из голубиных глаз, а когда Антош случайно оставил в горнице сюртук, потихоньку зашила в подкладку лоскуток своего свадебного фартука. Прибегала она и ко всяким иным ухищрениям, хотя пока что проку от них не было. Но старостиха ни на мгновение не переставала упрямо верить в свое торжество. И прежде всего эту веру поддерживал в ней старый Микуса, который своими пророчествами постоянно подливал масла в огонь. Ведь еще совсем незадолго до болезни детей старый знахарь, напряженно наблюдая, как догорают две сухие веточки розмарина, вырванные из свадебных венков ее и Антоша, произнес над ними три таинственных слова и со всей определенностью предсказал, что дело клонится к скорому завершению. Какое же это могло быть завершение, как не то, о котором она давно и неотступно мечтала? Предчувствуя близкую развязку, старостиха решила ни с чем не считаться, раз уже нельзя было воспользоваться ее излюбленными средствами — лицемерием и хитростью.
И все же после возвращения в усадьбу она стала еще мрачней и раздражительней, чем прежде. Во-первых, ей на каждом шагу недоставало Сильвы. Девушка просила передать, что очень устала и хочет отдохнуть у Ировцовой. По словам служанки, которую старостиха послала узнать о самочувствии Сильвы, девушка была настолько слаба, что и речи не могло быть о ее скором выздоровлении. Во-вторых, гордая женщина теперь отовсюду слышала весьма ехидные и колкие намеки: дескать, она бросила мужа, детей и хозяйство. Ей недвусмысленно давали понять, что Сильва проявила большую преданность хозяевам, которым служила за деньги, чем она сама своей семье. Даже те, кто, уважая набожность старостихи, раньше был на ее стороне, кто превозносил ее за то, что она дважды в день ходит в костел и щедро жертвует на мессу, теперь не находили для нее оправданий. Люди, прежде охотно пользовавшиеся случаем поговорить со старостихой, стали намеренно уклоняться от встреч с ней. Все эти вполне заслуженные упреки лишь приводили ее в ярость. Она по-прежнему была чувствительна к общественной хуле и одобрению и тщетно ломала голову, как выкрутиться и оправдаться. Но все старания ни к чему не вели, и гордость ее страдала. Бог весть что бы она стала делать в столь затруднительном положении, если бы не предсказание Микусы, что день торжества и мести близок.
Чем резче осуждали люди противоестественное малодушие старостихи, тем с большим уважением относились они к Сильве. Ее мальчишеские выходки были почти забыты, все отзывались о ней с похвалой. Легко ли выходить столько больных, да еще не запустить при этом хозяйство! Ее ставили в пример не только служанкам, но и дочерям. Все сожалели, что, забывая о себе ради других, она подорвала здоровье; каждый, у кого находилось хоть немного свободного времени, шел навестить ее в маленьком домике Ировцовой; даже сам приходский священник побывал там. Он сказал Сильве, что очень ею доволен, пожелал и впредь столь же ревностно выполнять свой христианский долг.
Ировцова была невыразимо счастлива, что девушка, которой она обязана спасением сына и внуков, вознаграждена за свою самоотверженность, но Сильва принимала все доказательства благорасположения рассеянно и безразлично, иногда даже с едва сдерживаемым нетерпением. Впрочем, если кто и замечал перемену в ее поведении, то приписывал это исключительно болезни, а что Сильва больна, всякий видел уже по одним ее глазам; поэтому самой ей не приходилось ссылаться на болезнь, объясняя, почему она ушла из усадьбы. Во взгляде девушки появилось какое-то странное выражение. Необычный блеск черных глаз еще более оттенял бледность лица.
Состояние Сильвы не было следствием телесного недуга. Она бы давно уже справилась со слабостью, вызванной мучительным страхом за жизнь Антоша. Но силы ее подтачивали тоска и беспокойство. Перебравшись по желанию Антоша к его матери, она сначала словно бы ходила по небу; но затем, когда первое счастливое волнение улеглось, ее стало угнетать бездействие, на которое она была осуждена в самом важном для нее деле. Это бездействие оказывало на нее более губительное влияние, чем прежде бессонные ночи. Чтобы отвлечься от грустных мыслей, Сильва хваталась за любую работу, но в маленьком хозяйстве Ировцовой ей почти нечего было делать, а за прялкой она не забывалась, наоборот, воспоминания еще тесней обступали ее. Теперь у нее оказалось даже слишком много времени для размышлений, но именно размышления утомляли и раздражали ее: она не привыкла к ним. Сильва мысленно следовала за Антошем, рисовала в воображении, с кем он говорит, что предпринимает. Она имела самое смутное и подчас превратное представление обо всем, что выходило за пределы ее ограниченного личного опыта и мучила себя напрасными опасениями; восприняв слова Антоша буквально, она вообразила, будто он и на самом деле с кем-то борется, и горевала, что не может быть рядом с ним, не в силах помочь ему. Ждать сложа руки для нее было почти равносильно смерти. Она удивлялась, отчего Антош так долго не шлет гонца, и не могла уразуметь, к чему столько времени, чтобы всего-навсего узаконить их взаимную любовь. По ее понятиям, все было ясно как божий день. Что могло быть проще и естественней того, к чему они оба стремились?
Ировцова с изумлением и сочувствием подмечала, что Сильва вздрагивает теперь от любого шороха, целыми днями не находит себе места и каждый раз, когда кто-нибудь неожиданно входит в горенку, вскрикивает и бледнеет. Но, подобно всем, старушка считала это следствием длительного переутомления и всячески старалась хоть немного успокоить Сильву. Наступили весенние дни, природа бурно пробуждалась ото сна. Ировцова предлагала девушке взглянуть, как внизу, в долине, дружно зеленеют озимые, ежеминутно звала ее от прялки в сад — посмотреть на распускающиеся деревья или послушать пение жаворонков. Брала Сильву с собой, когда шла работать в поле, и часто посылала за баранчиками и фиалками, которые уже цвели на подветренном склоне Ештеда. Ировцова радовалась, что после печальной зимы в горах снова весело и ясно, что завеса тумана наконец прорвалась и клочья его нависают лишь над ручьями в скалистых ущельях. Пожалуй, никогда раньше она не была так довольна жизнью. Ведь опасения ее оказались напрасными, и небо словно заново подарило ей сына. Болезнь не испортила его лица — он остался таким же пригожим. И внуков не отнял у нее господь, она могла утешаться ими на старости лет. Вставая и ложась, благодарила она всевышнего за незаслуженную милость.
Но Сильва точно бы не видела пробуждения природы, простые радости Ировцовой не находили отзвука в ее сердце. Для нее над горами по-прежнему, как и в зимние вечера, нависала черная непроницаемая тьма — рядом с ней не было Антоша! При взгляде на распускающиеся деревья, на зеленые посевы она лишь пренебрежительно пожимала плечами — для нее всходы пробивались далеко отсюда, далеко отсюда цвели сады. Душа ее жаждала иной весны, иных цветов, и они были прекрасней и благоуханней, чем фиалки и баранчики на склоне за домом, куда Ировцова так часто посылала ее и куда она так ни разу и не пошла. Далеким прошлым стало для Сильвы тихое блаженство неосознанного чувства, когда она ничего не требовала, ни в чем не нуждалась и была благодарна за каждое слово, когда ее радовало воспоминание о мимолетном приветливом взгляде. Теперь ей даровано неизмеримо больше, и все же ее не удовлетворяли ни надежда на счастье, ни обещание его, ни даже уверенность в нем. Сильва хотела, чтобы оно воплотилось в реальность, которую можно объять не только сердцем, но и трепещущими руками. Страсть, столь же сильная, сколь и сама натура девушки, захватила ее. Прежняя ее неукротимость, до сей поры сдерживаемая нежным и глубоким чувством, бурно вырвалась наружу. Она опять была той же Сильвой, которая ничего не страшилась, ни перед чем не отступала, так же ловко умела обращаться с ножом, как иная девушка с иглой, и не знала другого закона, кроме своей воли. Но она помнила наказ Антоша: «Уйди отсюда к моей матушке. Я не должен больше видеть тебя, пока мы оба не предстанем пред алтарем». И слова его были для нее святы, никакие душевные бури не могли их заглушить. Если бы Антош не высказал ей свое желание столь определенно, она, вне всякого сомнения, собралась бы в дорогу и разыскала его хоть на краю света.
К вечеру Сильва становилась спокойней. Выходила из дому, садилась в саду под распустившимися деревьями, где Антош играл ребенком и где он поднял ее башмачок в тот сочельник, когда она дерзко пытала судьбу, в какой стороне ее суженый. Оба они еще не подозревали, что гадание сбудется. Умиротворение нисходило порой на ее встревоженную душу, и восходящие звезды отражались в ее увлажненных глазах. Ировцова обычно подсаживалась, чтобы побеседовать с девушкой, но Сильва выбирала для разговоров странные, малоутешительные темы. Старушке постоянно приходилось рассказывать, в каких домах супруги ссорились и по какой причине, помирились они или нет.
Вопросы эти не слишком удивляли Ировцову, предполагавшую, что они подсказаны ссорой Антоша со старостихой и что сейчас, когда мысли Сильвы заняты только одним этим, она раздумывает, не произойдет ли и в их отношениях какой-либо перемены. Ведь Ировцова и сама нередко спрашивала себя, неужто в усадьбе так все и останется по-прежнему или с годами старостиха образумится и подобреет. Вот почему она обстоятельно отвечала Сильве, а той только этого и нужно было.
— Яроши не ладили много лет, — излагала Ировцова семейную хронику горного края, — и все из-за жениной доли наследства. Она оставила ее брату и получала с него только проценты. Муженек-то любил выпить, вот жена и боялась, как бы он все не пропил и не пришлось бы им положить зубы на полку. А как сыновья подросли, муж бросил пить — видать, стыдно стало перед ними, ну и жена больше ему не перечила, отдала все, что было положено, и до самой смерти жили они душа в душу. С Влчеками было хуже. Влчек увивался за каждой встречной, а жену это из себя выводило. Что ни день у них свары. Родители забрали ее домой, но муж и после того не исправился. Наоборот, вел себя еще хуже и пропился до нитки. Тут жена над ним сжалилась. Решила — может, хоть теперь усовестится, ежели поговорить с ним по-хорошему. Как-никак, был он не совсем уж конченый человек. Попросила родителей последний разок помочь ей и вернулась к мужу. Была она единственной дочерью, родители во всем ей уступали, а муж потом только что на руках ее не носил и думать забыл про всяких вертихвосток. А Билеки не смогли поладить вот почему: жена была страсть какой франтихой, все, что муж зарабатывал в поте лица, она спускала на ленты да кружева. А коли не давал он ей денег, брала в долг. Муж ее был редкий добряк, иной бы давно такую жену выгнал. Под конец он умер с горя, а вдова теперь побирается. Буршик — тот женился по принуждению. Невеста ему и не нравилась вовсе — родители настояли. Подчиниться-то он подчинился, только не долго с нею жил, полюбил другую. Девушка эта выросла в бедности, никого у нее не было. Ясно, жена на все пошла, чтобы убрать соперницу с глаз. Не пожалела денег и в конце концов нашла человека, который пустил слух, будто девушка что-то у него украла. Бедняжку взяли под стражу, хотя каждому было известно, как все обстояло на самом деле. Муж тоже уверен был, что девушка не виновата и что подстроено это из мести. Как она, сердечная, ни противилась, ее увезли, а он пошел в сад под женино окошко, положил под черешней белую рассевку, стал на нее и застрелился…
У Сильвы мороз пробежал по коже.
— Но еще печальней история приключилась в семье кузнеца. Сама я этого не помню, от матушки слышала. Видишь, там, внизу, посреди леса, над деревьями искры порой вспыхивают? Вылетают они из горна в кузнице. Там и случилось то, о чем я тебе расскажу. Но только больше уж ни слова об всех этих людских горестях. Не то я вовсе сна лишусь. Так вот, была у кузнеца красивая молодая жена. Сам-то он был злой и странный человек. Сердился, дурья голова, что он уже в летах, а жена его цветет, словно роза, и люди принимают их скорее за отца с дочерью, чем за супругов. Мстил ей как мог. По правде сказать, и не диво, что жена отыскала для любовных утех другого. Приглянулся ей молодой егерь. Говорят, любил он ее больше жизни своей, хотел все бросить и бежать с нею куда глаза глядят. Только прежде чем они успели скрыться, кузнец обо всем проведал и решил жену убить. Да вовремя спохватился, что, поди, и ему тогда не миновать смерти, и выдал изменницу на суд общины. Поступили с ней, как в ту пору поступали со всеми женщинами, уличенными в блуде. Натянули на нее мешок, остригли волосы, вымазали голову дегтем, облепили пухом и перьями и поставили во время воскресной обедни у дверей костела. Дали в руки старую скрипку да велели дергать струны и приветствовать каждого входящего в костел словами «с вами крестная сила, а я согрешила». Когда отомщенный муж собрался было после службы избавить жену от знаков позора и увести в кузню, то не сумел сдвинуть ее с места, точно за этот час она вросла в землю. Трое мужчин ничего не могли поделать, так и стояла несчастная у входа в костел, дергала струны да повторяла свое грустное покаяние. Не ела, не пила, не спала, пока на третью ночь не померла с голоду. Видать, разум у нее помутился.
— Слабая же была у нее голова, — резко перебила Сильва.
Но теперь она не трепетала от страха и сострадания, а гордо выпрямилась, словно бы собираясь показать Ировцовой, как должна была стоять у дверей костела жена кузнеца.
— Что ты говоришь, Сильва? Представь только, какой это позор! Сколько людей проходило мимо, и все смеялись лад ней, а муж стоял рядом и каждому рассказывал о ее грехе. Лишь бессердечная и безбожная женщина могла бы с гордостью снести такое поругание. Жена кузнеца была не какая-нибудь побродяжка, а дочь порядочных родителей. Она и сама была порядочной женщиной, пока не согрешила…
Сильва больше не перечила Ировцовой, только пожала плечами, будто старушка говорила и судила о вещах, для нее совершенно недоступных. А сама подумала: «Уж я бы им показала…»
— Что же сталось с тем егерем? — помолчав, спросила она.
— С егерем? — медленно и задумчиво повторила старая женщина.