Но из-под белого платка послышался смех.
— Коли вы меня не дурачите, то для старосты память у вас слабовата. Неужто забыли Сильву? Чего вы на меня кричите, будто на вора, что тайком лезет в ваш дом?
— А, это ты, девонька! Черт побери этот твой белый платок, ведь ты в нем сущий призрак! — Трактирщик в сердцах сплюнул. — С какими вестями? Почему Ировцова сама не пришла ко мне сказать, чем дело кончилось? Как это мы с ней разминулись? Нынче я не меньше десятка раз выходил ей навстречу.
— О каком деле вы говорите? Куда пошла Ировцова? — взволнованно стала расспрашивать Сильва, еще ближе подступая к трактирщику. — Я не видала ее с тех пор, как вы утром за ней послали. Ждала к обеду — все нет да нет. Я и решила, что она отобедать у вас осталась. Пришла проводить ее домой, чтобы в потемках где не оступилась, — знаете сами, какая тут дорога. А вы вдруг говорите, что ее здесь нет. Где же она?
— Где ей быть… Ясно, в городе. Я послал ее к Антошу. От тебя можно не скрывать, ты у них все равно как дочь, но больше никому ни слова. Не хочу, чтобы люди об этом раньше времени судачили. Может, еще удастся все замять… Так вот, Антош возмутился последней выходкой жены и требует развода. Хоть господа тому и не удивляются, но намерениям его не сочувствуют — уж больно много разговоров пойдет. И желают они, чтобы супруги опять договорились по-хорошему. Да только, сдается мне, Антош — ни в какую, не то Ировцова давно бы воротилась. Я послал ее к сыну… Лучшего посредника в этом деле не сыщешь. Вызвал к себе — дескать, разболелся палец. Незачем людям знать, о чем мы тут шепчемся и какая заварилась каша.
Сильва думала, что грудь ее разорвется под напором чувств, нахлынувших могучей, радостной волной. Наконец-то настала пора открытой схватки!
— Если Антош не уступит, — продолжал трактирщик, — со старостихой не будет сладу. Когда я рассказал ей об этом, она накинулась на меня, словно сатана. Опять обвиняет Антоша во всех смертных грехах. Мол, не иначе какая-нибудь из его полюбовниц желает завладеть им. Коли дойдет до суда, грязи не оберешься. И сейчас еще руки-ноги у меня трясутся, до того довела проклятая баба, ей-богу! Ну, думаю, прямо ведьма. Защищаться будет зубами и когтями! Если повстречаешь Ировцову прежде меня, передай, что я тебе говорил, и еще раз попроси от моего имени, пусть не пожалеет сил на их примирение, не то жди грозы в десять раз сильнее всех тех, что на Якубов день спускаются к нам с Ештеда.
— Передам все, как вы велели. Пойду встречу ее, — ответила Сильва, с трудом сдерживая радость, и, подобно тени, растворилась в сумерках весенней ночи, неся в неукротимом сердце весну буйных надежд.
Как попала Ировцова в город, сколько времени ушло у нее на дорогу к сыну, отдыхала ли она в пути и где отдыхала, когда туда добралась, — обо всем этом она не имела ни малейшего представления. Сколько ни пыталась она потом, в более спокойные дни, что-нибудь вспомнить, ничего не получалось. Расставшись с трактирщиком, она шла как потерянная, и лишь привычка к ходьбе вела ее вперед. Просто чудо, как она все-таки добралась до города. И не меньшее чудо — что не покалечилась в пути. Ведь она шла напрямик, через холмы, преодолевала вброд ручьи, продиралась сквозь лесную чащу, спускалась по самым крутым склонам, бессознательно избегая дорог, чтобы не встречаться с людьми, чтобы никто не догадался, куда и зачем она идет. Разве поверила бы она, если бы кто сказал, что когда-нибудь ей предстоит проделать такой путь?! Разве не ответила бы на подобное предположение пренебрежительной усмешкой? Неужто правда, что Антош, ее гордость и радость, стоит перед пропастью греха и позора?!
Еще бы не стоял! Едва только трактирщик произнес слово «развод», она уже представляла истинное положение вещей в десять раз лучше, чем сам трактирщик. Все вдруг сразу прояснилось. Она только удивлялась, что ее глаза так долго застилал туман. «Сильва!» — отозвалось в ее мозгу, и поведение Антоша сразу стало понятным. Теперь она знала, что происходит в его душе и что он задумал. Да, из-за одной только Сильвы оказались под угрозой спасение его души, честь и доброе имя. Она поняла состояние Сильвы, поняла, почему она в свое время преобразилась, словно с ней свершилось чудо, поняла причину ее болезни, ее лихорадочного беспокойства и странных вопросов. Теперь Ировцовой нетрудно было проследить, как нарастала в Сильве страсть, как из сочувствия родилась любовь, как эта любовь захватила и Антоша. И это ее сын, зрелый мужчина, столь быстро подпал под безграничную власть девушки! Несчастная мать глубоко вздохнула. Она была уверена, что только честность заставляет Антоша решиться на позорный шаг. Другой на его месте, конечно же, вступил бы с неопытной и диковатой девушкой, для которой людское мнение не более чем пустой звук, а честь — смутное и неосознанное понятие, в тайную и низменную любовную связь, подобную тем, каких немало было во всей округе. Но ее сын не способен на это. Он не умеет легкомысленно играть чем бы то ни было, и менее всего — сердцем и жизнью другого человека; за любовь он платил самой дорогой ценой. Она была твердо убеждена, что свобода перед лицом общества понадобилась ему лишь для того, чтобы вновь связать себя. Тяжкой глыбой навалилось на сердце старой женщины воспоминание об их разговоре в сочельник. Недаром Антош с таким пылом рассказывал об охрановской общине, открыто признаваясь, что часто размышляет о тамошних порядках и видит в них много полезного и достойного подражания. И смолк-то он лишь оттого, что увидал, в каком ужасе от этих богохульных речей его мать, оттого, что она затворила его уста крестным знамением, дабы не извергали они столь возмутительных слов. Именно там, в Охранове, он нашел для себя прибежище. В этом Ировцова теперь не сомневалась. Почему, ах, почему она еще решительней не высказала тогда свое негодование?! Но могла ли она предположить, что он до такой степени потеряет голову и совсем собьется с пути истинного? Он намеревается стать вероотступником, да, да, вероотступником! Мать была бы рада усомниться в этом, посмеяться над своими опасениями; как хотелось ей верить, что замысел сына не идет дальше расторжения брака с женщиной, последняя искра чувства к которой в нем угасла, — но она не хотела больше оставаться столь легковерной и слепой. При мысли о вероотступничестве сына у нее мутилось сознание. Ей легче было представить себе конец света, чем допустить, что ее сын потеряет право называться безупречным человеком. И вдруг — такой удар, такой удар! Ее Антош, известный всем и каждому своей честностью и сумевший стать первым человеком в округе, Антош, на которого столько людей смотрело с уважением, с которым всякий советовался, считая его образцом рассудительности и благородства, именно он собирался теперь совершить столь возмутительный поступок! Господа не зря опасаются, что его развод послужит для народа дурным примером. Но что, если бы они узнали истинные его намерения?! Верно, приказали бы посадить его за решетку как безумца — и правильно бы сделали! По крайней мере именно такое решение подсказывала ей оскорбленная материнская гордость. «И ради кого он готов настолько забыться? — горько спрашивала она себя. — Ради полудикой девчонки, безрассудная любовь которой вскружила ему голову!»
Безмерное отчаяние отравляло душу старой женщины. Ировцова издали узнала дом, рядом с которым находились конюшни местных лошадников. Антош обычно останавливался здесь, когда собирался подольше задержаться в городе. Она чуть не повернула назад, чуть не решила махнуть на сына рукой — будь что будет, — чуть не отреклась от него в глубине души и перед всем светом, столь безгранично оскорбленной чувствовала она себя, столь униженной его греховными помыслами о девушке, которая казалась ей в эту минуту недостойной доброго слова, последней из последних. И думалось ей, что она никогда больше не сможет простить сына, даже если удастся отговорить его от пагубного намерения. Ее вера в Антоша была подорвана навсегда. Для того ли она растила сына, чтобы на старости лет ее ждал такой позор?!
Она застала Антоша на дворе; он любовно разглядывал земледельческий инвентарь, добротно сработанный и покрытый зеленой краской. Старуха почувствовала, как остро кольнуло в груди.
— Для нового хозяйства? — спросила она так резко, что он обернулся, будто по сердцу его полоснули ножом. А когда он взглянул в лицо матери, нож второй раз вонзился в грудь. Ничем не напоминала она в этот миг его добрую матушку.
Антош молча отворил перед нею дверь занимаемой им комнаты в первом этаже. Он понял, что для него настала самая трудная минута. До этого он и сам собирался под каким-нибудь предлогом пригласить мать к себе, объяснить ей все и постепенно убедить ее в своей правоте. Ведь удалось же ему однажды заручиться ее поддержкой, не отказалась же она одобрить его тайный разрыв со старостихой. Теперь он надеялся добиться согласия матери и на открытый разрыв с женой. Вступая на новую жизненную стезю, он, разумеется, сознавал, как нелегко ему будет привлечь мать на свою сторону, и был готов к упорному сопротивлению, слезам, уговорам, но никогда не допускал мысли, что она может не признать его доводов, полагался на ее великую любовь к себе, на ее живой, беспристрастный ум. Не напрасно же называли ее чудачкой за то, что она не подчинялась никаким предрассудкам и всегда руководствовалась лишь велением собственной совести. Но в эту минуту он не увидел в ее глазах любви, а в голосе не ощутил желания спокойно, сочувственно и с пониманием выслушать его. Антоша не удивило, что для нее уже не тайна его прошение о разводе. Поразительно было другое: мать намекала и на его тайный сговор с Сильвой. Неужели девушка сама обмолвилась об этом, не в силах сдержать свое нетерпение? Он не мог предположить, что инстинкт материнского сердца раскрыл Ировцовой и его любовь к Сильве и его дальнейшие намерения.
Антош подал матери стул, сам же остался стоять перед ней, как преступник перед судом. Он догадывался, что мать его осуждает, что она, даже не выслушав его, уже вынесла свой приговор. Мучительное чувство овладело им. Он не раз рисовал в своем воображении эту минуту, однако совсем иначе. Этот разговор, которого он давно ждал, представлялся ему волнующим, но не грозным, исполненным значения, решающим, но не таким мучительным.
— Вы пришли из-за старостихи? — прервал он наконец молчание, не дождавшись от матери вопроса. Только глаза ее говорили с сыном, говорили чуждым ему языком, который он отказывался понимать.
— Зачем спрашиваешь? Ведь ты это знаешь с первой минуты, как увидал меня, — горько ответила Ировцова.
— Тогда я не стану ни о чем спрашивать и сразу же отвечу. Я хочу, чтобы люди в конце концов узнали то, что уже давно известно богу. Достаточно с меня лицемерия и лжи.
— Значит, ты требуешь от старостихи развода лишь для того, чтобы устранить ложь и лицемерие? — усмехнулась мать.
— Да, — гордо ответил Антош, — комедии со старостихой пора положить конец, ибо во мне пробудилось чувство. Я узнал девушку и полюбил ее, как истинную избранницу своего сердца.
— Не произноси ее имени! — воскликнула мать, до глубины души возмущенная вызовом, звучавшим в голосе сына. — Не хочу слышать его из твоих уст, чтобы, проклиная это имя, не согрешить перед господом! — А затем спокойнее, но с еще большей душевной болью добавила: — Как станут называть вас люди, когда до них дойдет это известие?
— Они будут называть ее и меня одинаково, ибо Сильва перед алтарем божьим получит мое имя.
— Так, значит, это правда! — Ировцова схватилась за сердце. Оно колотилось так сильно, что, казалось, вот-вот разорвется. — Ты, не краснея, признаешься, что ведешь себя как легкомысленный мальчишка, и — более того — скоро станешь еретиком и вероотступником, взяв на душу величайший грех. Как я переживу это? Боже милосердный, неужто ты будешь спокойно взирать на свое и мое поругание?
— Един бог на небесах, матушка, и все пути, по которым мы идем с чистым сердцем, ведут в его лоно. Не взывайте к нему, чтобы он покарал меня, ибо я не отрекусь от него и не выставлю вас на позор, если пойду не той стезей, которой шел до сих пор, а иной… Напротив — в моих словах и поступках отныне будет одна лишь правда.
— Пресвятая богородица, не слушай, как он богохульствует! Он сам не ведает, что говорит, в любовном затмении он лишился разума, рассудительности и добродетели. А дети твои, слепец, что ты замыслил сделать с ними?
— Они будут при мне. Вы ведь знаете, что у них нет матери. Она бросила их, когда к ним подкрадывалась смерть. В ней оказалось меньше любви, чем в бездушной твари. Она потеряла навсегда право на мое и на их уважение.
— Что же будет с твоей матерью, Антош, с матерью, которая ни разу тебя не обидела, всегда о тебе добросовестно заботилась и только из-за чрезмерной любви к тебе согрешила — недостаточно строго наставляла тебя, не приучила выполнять свой долг? — заплакала Ировцова.
Напряженная внутренняя борьба отразилась на лице сына, прежде чем он тихо ответил ей:
— Моя матушка, не сомневаюсь, поймет, что иначе я не могу поступить.
— На этот раз ты ошибаешься, мое беспутное дитя, — выпрямилась бледная как смерть Ировцова. — По крайней мере на этот раз твоя мать будет строже, чем твоя притупившаяся совесть.