— Не от скуки я завела об этом речь, Антош, я и в самом деле тревожусь. Слушай, я еще не все тебе сказала. Когда по ночам мне не спится, я встаю и молюсь возле окна, вот где ты сейчас сидишь. Не раз видала я перед рассветом, как она выходит из лесу вон там, под самым Ештедом, и направляется в сторону усадьбы. Мимо какого дома ни пройдет, повсюду воют собаки, и недаром — ведь идет-то она из сторожки деда Микусы, а это все равно, что из дьявольского логова…
— Ну и пускай себе ходит, коли ей нравится беседовать с этим старым чудаком. Не станете же вы на старости лет верить в колдовство?
— В колдовство не верю, зато верю в злую волю дурных людей. А жена твоя не угомонится, пока не придумает чего-нибудь тебе в отместку.
— Теперь, когда я знаю, что детей она не испортит, я ее не боюсь.
— Не ешь ничего в усадьбе, Антош, заклинаю тебя. Сильва дивится, что при всей ненависти к тебе старостиха всегда сама замешивает тесто, когда ты дома, да еще и еду сама на стол подает. Уж не запекает ли она в хлеб своих волос, как делают иные женщины, чтобы приворожить мужчину? Опять же Сильва рассказывала мне, что в усадьбе стали пропадать самые красивые голуби, а вора найти не могут. Странный это вор! Придушит голубя, да и бросит где-нибудь в поле, и сколько их люди ни находят — у всех вырваны глаза. Еще в молодые годы слыхивала я, будто есть люди, что умеют приготовлять любовный напиток из голубиных глаз, вырванных у птицы заживо.
— Перестаньте, матушка, так у меня ни один кусок в горло не полезет, — с досадой прервал ее Антош. — Теперь мне, и правда, кажется, будто у пива в усадьбе какой-то сладковатый привкус, и у хлеба тоже…
— Вот видишь, видишь! Правильно я сделала, что предостерегла тебя. Может, Микуса колдовать и не умеет, но знает поболе других и способен прямо чудеса творить. Есть у него громовый камень, что упал с неба во время грозы. Камень этот на самом жарком солнце не нагревается. И вот этим камнем он избавляет людей от зоба. Я своими глазами видела исцеленных. Но хорошему человеку он ни разу не помог, всегда лечит людей с дурной славой. Умение свое он употребляет во вред людям, а не на пользу: от исцеления дурного человека другим одно горе. А ему это и на руку, потому как людей он ненавидит. От таких-то вредных людишек он отгоняет чахотку, заговаривает им прострелы, помогает, кому надо, потолстеть или похудеть. Силен он и еще кое в чем, об этом рассказывала мне моя матушка, никому иному я бы не поверила. Матушка служила в замке у покойной графини горничной, и уже тогда про Микусу ходили всякие слухи. Узнала об этом графиня, и захотелось ей самой убедиться в его умении. Граф пригласил Микусу в замок. Тот пришел, и когда его попросили показать, на что он способен, усмехнулся этак криво, вынул из-за пазухи книгу в мохнатом-премохнатом переплете и начал по ней читать. Тут вдруг распахнулись ворота, и во двор вбежал олень, потом косуля, за ней лисица и кабан и, наконец, даже медведь. Короче — все лесные твари. И начали так чудно скакать по двору, что графиня в испуге отпрянула от окна, и моя матушка тоже. С тех пор графиня не хотела больше этого Микусу видеть, никто при ней даже заикнуться о нем не смел. Но когда через годок-другой муж ее стал волочиться за каждой юбкой, она, чуть не помирая от ревности, снова вспомнила про Микусу и попросила его совета. Говорят, будто она тоже ходила к нему по ночам в лес под Ештедом. Не прошло и году, а у графа, и верно, пропала охота ездить к другим женщинам. Не то чтобы он опять полюбил графиню, а просто стал на глазах у всех хиреть и чахнуть, через короткое время не мог уже выйти из своей спальни, а потом даже спуститься с кровати. Вскорости его и схоронили. Не только граф, но и шестеро их деток тем же путем один за другим покинули божий свет — всем людям на удивление. Лишь на смертном одре графиня призналась во всем исповеднику. Из неуемной ревности прокляла она мужа и все его потомство, дабы не видеть, как он любит других больше ее, дабы на свете от неверного и следа не осталось. По слухам, Микуса научил ее особому заклинанию. А чтобы оно возымело действие, графиня должна была произнести его, надев собственноручно сшитый саван и повиснув, как распятая, на кресте у перепутья. Перед этим надо было трижды повторить «Отче наш» и «Верую», но только задом наперед, вызвать тем самым злого духа и обещать ему, что коли он выполнит просьбу, то заполучит ее душу. Дух явился ей в облике то ли охотника, то ли белой дамы[9], уж и сама не знаю. И графиня кровью должна была подписать, что отныне она в полной его власти. Вот почему Микусе заказано появляться в костеле, слушать мессу и принимать святое причастие, пока он не вернется на путь истинный и не искупит своих грехов. Ты улыбаешься? Ну, бог с тобой, посмейся над своей мнительной матерью, я буду только рада, ежели ты сможешь и дальше над этим смеяться. Что там ни говори про этого Микусу, ясно одно: человек он дурной. Теперь он и старостихе может насоветовать что-нибудь во вред — если не душе твоей, то по крайней мере здоровью…
— Не стану спорить. Я знаю, жена моя суеверна — из-за этого мы постоянно ссорились с нею даже в те времена, когда между нами еще было согласие. Коли она и впрямь не оставила надежды снова меня заарканить, то с нее все станется. Глядишь, еще на самом деле научится у старого негодяя подмешивать мне в пищу такое, от чего не скоро очухаешься. Обещаю вам в ее доме ничего не брать в рот. Буду есть у вас, как бывало.
— Слишком-то заметно делать этого нельзя. Сам знаешь, она в оба за тобой следит, даже если смотрит совсем в другую сторону. Мы сговорились с Сильвой: всякий раз, как поставят на стол еду, которую помогала готовить старостиха, Сильва кашлянет. Я рада, что успела сказать тебе об этом, пока ты еще не попал в усадьбу и не съел там какой-нибудь отравы. А страхи мои — от Сильвы. Она первая решила, что старостиха не собирается оставлять тебя в покое. Девушка не спускает с нее глаз и то, что видит, очень ее тревожит. По ночам старостиху иной раз точно судорогой сводит, на помощь она никого не зовет, да только все равно выдает себя стонами и странными выкриками. Видать, с нечистой силой сражается. А то сидит в саду возле ручья под ивой, держит на коленях большую книгу, будто бы молится по ней. Но Сильва подсмотрела, что напечатана эта книга красными буквами и читает ее старостиха сзаду наперед. И еще Сильва голову готова прозакладывать, что из переплета той книги растет шерсть. О тебе старостиха при Сильве больше не поминает. Только раз не сдержалась: «Слышать не хочу, про этого неблагодарного, пока он не склонится передо мной, а уж я его усмирю, клянусь бессмертием моей души. Ты была свидетельницей моего унижения, увидишь и мое торжество. А до той поры я не отпущу тебя из своего дома». Можешь сам спросить у Сильвы. Но где она сегодня запропастилась? Не видала ее и детей с воскресенья, а ведь в усадьбе вроде бы никаких спешных дел нет. Разве что готовила наряды к нынешнему вечеру. У девушек сегодня большой праздник, и хоть она теперь все дома да дома — в этот вечер, верно, не усидела. Ты ничего не заметил, когда шел деревней?
— Я шел другой дорогой, — с трудом выдавил из себя Антош. При упоминании о деревенском празднике, к которому якобы Сильва могла готовить наряды, у него вдруг спазмой сжало горло.
— В нынешнем году, — продолжала Ировцова, — пряхи и девушки, что щиплют перья, справляют Долгую ночь на много недель позже, чем обычно. Лен уродился на славу: всю зиму было что прясть, да и пера хватало. Осень стояла погожая, теплая, гуси вволю попаслись на жнивье, обросли пером, да и перо-то — сплошной пух. Иной раз девчата уже к мясопусту управляются со своей работой, а то и к рождеству, коли не уродится лен да отощают из-за холодной осени гуси. А нынче припозднились. Оттого и хотят повеселее отпраздновать Долгую ночь. У Гоусковых им отвели горницу — такой большой по всей деревне не сыщешь, разве что в трактире. Вот уж напляшутся досыта! Пусть и Сильва немного погуляет, ведь целый год носу никуда не казала. Я ее частенько за это журю. Только у нее и радости, что забежать в воскресенье ко мне с детишками, а велик ли от меня, от старухи, прок? Дивлюсь, как это я ей еще не надоела. Пожалуй, ради мальчиков и не надо бы ей оставлять это место, пусть прежде подрастут, а все же от души бы пожелала Сильве найти себе хорошего парня. Да она ни о ком и слышать не хочет. А захоти — отбою бы от женихов не было. Только когда-нибудь должна же она понять: одинокому человеку худо на свете. Пусть выходит замуж, пока молода, двадцать лет, самое время…
Мысли в голове Антоша закружились с такой быстротой, что пришлось ухватиться за спинку стула. Многое, слишком многое разом обрушилось на него. Он стремительно падал с неба на землю, да еще на какую землю — полную грязи и кишащую всякой нечистью. Сколько невероятных вестей сразу! Так, значит, Сильва не устояла перед соблазном и готовила себе наряд, собираясь праздновать Долгую ночь с неотесанной деревенской молодежью. Верно, хочет присмотреть жениха, чтобы выйти замуж, пока не миновала молодость. Неужели это та самая Сильва, с которой он провел сочельник? А может быть, их две? И мать говорила теперь о другой? Или все же это имя той, которая лицемерной преданностью заставила его поверить себе — и обманула… А он поддался этому обману так легко, с таким открытым сердцем!
Хорошо еще, что в горнице было темно, иначе Ировцова испугалась бы смертельной бледности сына, выражения его широко раскрытых глаз. Но, не видя лица Антоша, она приняла его молчание за проявление обычной неприязни к девушке и поспешила перевести речь на другой, как полагала, более интересный для него предмет. Сидя с ней рядом, ее сын силился подавить полуосознанную, но тем не менее невыносимо острую боль, на части разрывающую его сердце. Такой боли он никогда еще не испытывал, а ведь он привык страдать и бороться.
Ировцова стала рассказывать, как радуют ее внуки. Она не могла нахвалиться их добротой и умом, приводила примеры, из которых явствовало, что сыновья Антоша — прекрасные дети, наделенные самыми лучшими качествами. Ни намека на материнский характер! Но Антош молчал, боясь выдать, что творится у него на душе. А его выдало бы первое же произнесенное слово.
Наконец, не дождавшись ответа, старушка тоже умолкла. Она уж не знала, о чем говорить с ним, чем тронуть сыновнее сердце, и только сам Антош твердо знал это. Увы, есть на свете душа, которая занимает его помыслы больше, чем его собственные дети…
Молчание Антоша навело Ировцову на мысль, не устал ли сын с дороги. Верно, только ради нее и перемогается. Не хочет, чтобы мать сказала: вот, едва пришел, а уж снова прощаешься. Желая облегчить положение сына, она сама заговорила: мол, сегодня ее отчего-то так и клонит ко сну. И для пущего правдоподобия принялась стелить постель. Теперь она уже была спокойна — о происках старостихи он был предупрежден.
Видя, что мать встает, Антош тоже поднялся, но совершенно машинально, скорее напоминая бесчувственный механизм, чем человека, обладающего собственной волей, и словно в дурмане вышел за дверь, забыв даже попрощаться. Ировцова улыбнулась ему вслед: до чего рассеян ее сын! Видать, беднягу совсем сморила усталость. В душе пожелав Антошу спокойного отдыха и добрых сновидений, она решила завтра непременно пожурить его: после стольких недель разлуки свиделся с матерью — и забыл проститься!
Между тем Антош был совсем близко от нее. Бездумно стоял он за материнским порогом, тупо уставившись во тьму, будто не осознавая, где он, куда ему идти. «Значит, снова обманут?!» — вдруг отозвался в нем какой-то печальный, точно замогильный голос.
И вдруг в его глазах зажегся дикий огонь. Из деревни слышались музыка, песни, смех. Там уже начинался праздник. Теперь Антош знал, куда ему идти! Со всех ног бросился он к дому Гоусковых.
Видеть Сильву жалкой, униженной — и навеки забыть о ней. Видеть, как она дурачится и заигрывает с парнями, как из кожи лезет вон, стараясь вызвать у них восхищение своей ловкостью. Антош скрипнул зубами, представив себе, как Сильва борется с парнями, но не замедлил бешеного бега, стремясь поспеть к началу зрелища, чтобы потом уж бесповоротно сказать: она недостойна тебя, выбрось ее из головы. Как сумела она за один вечер настолько околдовать его, что показалась лучше и благороднее всех здешних девушек, более того — благороднее всех, кого он знал? В тот злосчастный сочельник, когда он ее встретил, он был удручен и полон горьких раздумий, искал сочувствия — вот почему так опрометчиво внял он похвалам матери, превозносившей ее добродетели, вот почему так тронуло его раскаяние Сильвы, ее заботы об осиротевших детях. Не зря предчувствовал он по дороге в родные горы, что здесь его подстерегает новая беда. Как мог он поверить ей после всего, что было? Ослепление, непостижимое ослепление! Неужели ему всю жизнь суждено заблуждаться? Ну и смеялась же, верно, над ним Сильва, отгадав, что в нем происходит, — а разве можно было не отгадать? Коварную игру затеяла она! Как преданно на него глядела! Как искренне заплакала на прощание! А он-то принял слезы змеи за росу любящего сердца, и это неожиданное проявление нежности показалось ему даром божьим, наградой за все перенесенные страдания. Вдали от нее он только о ней и думал, она пробудила в нем глубокую благодарность — и теперь у него все мешалось в голове при мысли, что он обязан подавить в себе чувство, которого она не заслуживает. Да разве одна только благодарность неодолимо влекла его тогда к Сильве? Что ж, была ли то благодарность или что иное, ясно одно — теперь это чувство должно умереть в нем! Вечный ему позор, если он еще хоть раз со вздохом вспомнит о притворщице. Забыть, забыть ее! Ведь забыл же он столько, столько всего… Наверняка забудет и эту глупую мечту…
Дом Гоусковых обступили ребятишки и бабы, все толпились у окон горницы, откуда доносился веселый гомон. Антош с трудом протиснулся поближе, в поисках Сильвы обшарил взглядом все углы.
Горница была празднично убрана, на столе горели свечи в деревянных подсвечниках, разукрашенных цветами и лентами; за этим-то столом и сидели девушки.
В Долгую ночь существует такой обычай: сначала к столу садятся одни парни, а прислуживают им девушки, которые готовят для них этот ужин. Затем настает черед ужинать девчатам, а подают им парни. Главное же веселье наступает после ужина. Столы убирают из горницы в сени, пол засыпают толстым слоем гороховой соломы. И девушки с парнями, а парни с девушками вступают в жаркую схватку, которая продолжается хоть до утра, пока одна из сторон не признает своего полного поражения, не запросит пощады. Далеко не всегда победителями оказываются парни, а если и побеждают, это дается им не легко.
Девушки в два ряда сидели за столом, прямо напротив окошка, у которого стоял Антош, ему хорошо была видна каждая. Дважды, трижды, в десятый раз обводил он напряженным взглядом девичьи лица. Сильвы среди девушек не было. От сердца у него отлегло, но вдруг снова Антоша охватил страх: он забыл про тех, что стояли у печки. Им сегодня выпал жребий приготовить ужин и снова все прибрать, чтобы не оставлять хозяевам после праздника никакой работы. Девушки делали все бойко и ловко, так что временами Антош видел перед собой проворную Сильву, но всякий раз убеждался в ошибке, всякий раз это оказывалась другая.
Антош все еще не верил своим глазам, слишком он страдал, полагая, что обманут Сильвой, и теперь боялся отдаться преждевременной надежде, чтобы не получить нового удара. Он все ждал, не придет ли Сильва, и почти не сомневался, что она появится, лишь только дело дойдет до схватки с парнями. И вот он, момент, когда она могла бы затмить всех подруг и снискать общее восхищение. Столы унесли, пол устлали гороховой соломой, девушки и парни стали двумя рядами друг против друга и заперли двери, чтобы ни одной из сторон никто не мог прийти на выручку. Сосчитали до трех — и шеренги стали сходиться. Девушки и парни примеривались друг к другу. Еще раз сосчитали до трех — и противники схватились за кушаки. Борющиеся и зрители подняли невообразимый шум, но Антош уже не видел, что происходило дальше, зрелище потеряло для него всякую занимательность с той минуты, как заперли двери и он понял, что девушки не ждут самой сильной своей подруги, не надеются на ее помощь. Он с облегчением вздохнул, удостоверившись, что в этой дикой свалке нет Сильвы.
Однако это утешительное чувство тотчас было вытеснено тревожным вопросом: где же тогда Сильва, если ее нет ни здесь, ни у матери? Почему она не показывалась там целую неделю? Может, послушная настойчивым советам, она нашла себе парня и теперь обнимается где-то со своим избранником, который вскоре станет ее мужем. Ведь одинокому худо жить на свете!
Резко отвернувшись от окна, где он тщетно высматривал Сильву, Антош твердо решил выяснить, что ее задержало. Его вера в Сильву пошатнулась, черная тень пала на ее образ, и теперь он уже не мог представить себе Сильву иначе, нежели замешанной в самую пошлую любовную интрижку. Ему нужно было лишь убедиться в этом, чтобы перестать думать о ней, чтобы вдали от нее не мучили его сомнения — не был ли он к ней несправедлив? Теперь-то он знал, какое слабое у него сердце, и сам себя боялся…
Антош устремился к своей усадьбе столь же поспешно, как прежде к Гоусковым. Но еще издалека увидел, что во всех окнах темно. Он перепрыгнул через плетень и обошел вокруг дома. Ничто не шелохнулось. Все казалось погруженным в глубокий сон. Но ведь когда всюду тихо и спокойно, где-нибудь в укромном уголке и милуется девушка со своим дружком. Антош в таких делах не имел опыта, но кое-что слыхал от людей…
Он снова обошел дом, фруктовый сад и палисадник, внимательно осмотрел каждый сарай, каждый закуток. Повсюду было тихо. Ни шепота, ни подозрительного шороха. Сердце Антоша уже готово было радостно забиться, но что это? Из хлева пробивался слабый свет. Никого из работников там быть не могло, в этом Антош был уверен — всю прислугу он только что видел у Гоусковых. Старостиха теперь никогда не ходила в хлев. Значит, там была Сильва.
Антош тихо подкрался к хлеву, стараясь не выдать своего присутствия, чтобы те, кто там скрывался, не успели убежать или погасить свет, прежде чем он их увидит и опознает. Лоб его покрылся холодным потом. Вот когда он обретет полную уверенность! Одним рывком Антош распахнул дверь — тут в самом деле никто не успел бы скрыться. Но что было толку во всех этих предосторожностях? Антош застыл на пороге, все еще держась за скобу. Он был не в состоянии сделать хоть шаг вперед, взбудораженная кровь прилила к голове, в глазах рябило…
[9] В чешском фольклоре весьма распространены легенды о «белых дамах» — призрачных хранительницах родовых замков.