Антош расстался с родными горами, как и пришел — никем не замеченный. Ни один посторонний глаз его не видел, никто не узнал о его появлении. Рано утром, когда мать уходила в костел, он вместе с ней покинул дом. На небе и на земле по-прежнему все искрилось, звездная ночь еще догорала над миром, он снова шел под ясным небом и словно по небу — и уносил небо в своем сердце.
Уходя, он не заглянул в усадьбу, не посмотрел еще разок на детей, не захотел на прощание поговорить с Сильвой — к чему это? Теперь он знал: их охраняет материнское сердце, и для этого ласкового сердца они драгоценней любого клада — что же еще нужно знать? О чем еще стоит расспрашивать, если он уверен в самом главном?
Он снова отправился на чужбину, жил среди незнакомых людей, опять спал под чужим кровом и грелся у чужого очага, но теперь ему все время казалось, что он пребывает в стенах той надежной крепости, где его не может настигнуть злая воля и где чья-то нежная рука неустанно льет бальзам на его израненное сердце.
Как обычно, он покупал, подсчитывал, продавал, заключал выгодные сделки, компаньоны его нахваливали — им казалось, что он стал еще умней и энергичней. Между тем Антош только смущенно дивился их похвалам и сам не знал, каким образом добивается успеха. Потеря и прибыль были теперь для него равно безразличны, он не взвешивал заранее каждый свой шаг, а лишь в каком-то упоении подчинялся мгновенному наитию.
В трактирах его по-прежнему встречали, точно апостола, чтобы поговорить о пороках, укоренившихся в общине и в семьях, или же о необходимых нововведениях. Люди ожидали от него советов и наставлений. Но теперь он редко что осуждал, ни в чем не находил недостатков, все ему казалось отменным — люди и вещи, повсюду он видел надежду на лучшее. Не могло быть более прекрасного мира и более прекрасных существ, чем наша земля — и мы на ней. Он больше не ломал голову над несовершенством законов, созданных людьми, не думал о том, как устранить существующее в мире зло. Теперь Антош был полон покоя и доверия, советовал проявлять снисходительность и миролюбие и предсказывал, что скоро и неизбежно повсюду наступит эра справедливости: ведь для него такая пора уже настала, он вознагражден за все незаслуженные обиды.
В эту зиму ударили жестокие морозы, валил снег, ветер наметал огромные сугробы, подобные высящимся до самого неба крепостным стенам. Мороз по вечерам леденил кровь замешкавшихся на дорогах путников, хотел стать единственным владыкой этих черных бесконечных ночей и ничего живого не желал терпеть в своих вотчинах. Только Мелузине[8] позволял он с воем и плачем летать над покровом, которым он укутал землю, и распевать неистовую погребальную песнь.
После морозов неожиданно настала оттепель, повсюду разлилась вода, запасы ее казались неисчерпаемыми… Груды снега и льда превращались в заболоченные пустоши, поля напоминали озера, с холмов низвергались водопады. Люди жалели Антоша, вынужденного целыми днями скитаться под открытым небом, утопать в непролазной грязи дорог, а он так же удивлялся их сочувствию, как перед этим — их похвалам. Он не замечал ни снега, ни грязи, не чувствовал ни холода, ни трудностей, его по-прежнему овевали весенние ветры — он праздновал рождение своей молодости. С таким же удивлением принимал он известия о болезнях или несчастьях: значит, и правда, еще существуют на свете зло и смерть? А он-то полагал, что в памятный сочельник для всего света настал тот самый седьмой день, когда не будет больше ни слез, ни печалей, ни боли, ни обмана и на земле установится вечный мир. Над самим Антошем эта благословенная пора уже простерла свои крылья. Не было в нем больше ни беспокойства, ни горечи, ни напрасных стремлений — все вдруг пришло в равновесие, мир преобразился в сплошное золотое сияние, в единую золотую мелодию, а ко всему, что нарушало гармонию, Антош был глух и слеп. Он чувствовал себя словно праведник в раю: все казалось лишь розовым отблеском, лишь нежным звучанием арфы…
Не скоро суждено было Антошу свидеться с родными горами. Мир наконец полностью установился в землях, долго тревожно прислушивавшихся к зовам военных труб. Снова крестьянин почувствовал себя в безопасности, трудясь на своей ниве, а дворянин — в своем замке. И тот и другой, начинали помышлять о семейном счастье. Всюду, в хижинах и дворцах, только и разговоров было, что о свадьбах. Деревенский жених, чтобы потешить невесту, спешил приобрести добрую упряжку, а жених из благородных с той же целью строил конюшню, облицованную мрамором. Никогда прежде дела товарищества не шли так бойко, как в ту пору. На плечи Антоша легла основная доля всех забот и хлопот: ведь никто не умел лучше него вести переговоры с господами и угождать им.
Однако Антош не жалел, что вынужден так долго жить вдали от дома. Он сердцем понимал, что переживает блаженнейшие мгновения своей жизни. Быть может, где-то в глубине его души возникала мысль, что вслед за весной наступит лето, знойное, душное лето, когда небесная лазурь темнеет, цветы испуганно клонят долу свои нежные головки, жаворонки немеют, грудь земли содрогается от раскатов грома, а воздух превращается в огненное море, которое мечет молнии и поражает даже самых могучих великанов леса…
Шел уже великий пост, когда Антош снова увидел в сумерках на буром челе горы материнскую лачужку. Еще издали он жадно напрягал зрение, чтобы не пропустить миг, когда ее озарит звезда надежды, огонек, зажженный рукою милой. Но не дождался: домик утонул в вечерних фиолетовых тенях прежде чем Антош успел до него добраться. Сегодня окошко не освещало ему дороги, как в тот рождественский вечер.
Антош осторожно обогнул деревню и стал подниматься по самым крутым тропкам, которыми пользовались лишь козы да пастухи. Он не хотел, чтобы кто-нибудь из знакомых встретил его и задержал разговором. Им овладело нетерпение. Был воскресный день, а по воскресеньям, как он прекрасно знал, мать никогда не проводила вечер одна.
Антош шел в гору так быстро, что, остановившись у старой ограды материнского садика, еле перевел дух. Он надеялся, что хоть сад, послушный его страстной мечте, оживет, как в тот раз, но и сад был нем и темен — стройная фигура не появилась между стволами деревьев, благостные звуки заклинания не нарушили грустной вечерней тишины…
Антош подошел к домику, постоял у двери, но не услыхал ничего, кроме стука собственного сердца, и нетерпеливо распахнул дверь. Мать сидела в потемках одна. Ее одиночество сегодня так же неприятно поразило Антоша, как в сочельник — присутствие постороннего человека. В эту минуту он еще охотней, чем в предыдущий раз, поворотил бы с материнского порога вспять, но пришлось взять себя в руки. Вдруг Антошу подумалось, что ему нечего сказать матери, нечего у нее искать. Его тихая, ясная веселость мгновенно сменилась задумчивостью и раздражительностью.
Зато Ировцова приветствовала сына радостней обычного. С живостью молодой женщины поднялась она с лавки у окна, где молилась, держа в руках четки, трижды благословила сына именем божьим, сама подала ему стул, чтобы отдохнул с дороги, и поспешила к печке — разжечь огонь. Ей хотелось при его свете посмотреть на сына, так долго отсутствовавшего, с такой тоской ожидаемого. Но Антош не дал высечь огонь, взял из рук матери трут и кресало, — мол, хочется посумерничать. В душе он надеялся, что еще появится некто третий и разведет огонь.
Старушка охотно согласилась. Подсела в темноте поближе к сыну, не подозревая о его неблагодарных мыслях. Взяла Антоша за руки, коснулась его волос, лица, словно хотела убедиться, здоров ли он, весел ли. Мать держалась как-то странно, взволнованно, даже рассеянный Антош не мог этого не заметить. Наконец он прямо спросил, не больна ли она.
— Нет, просто я очень беспокоилась…
— Что-нибудь с детьми?!
Антош произнес бы еще одно имя, неотступно вертевшееся в его голове и просившееся на язык, но с тех пор, как он переступил материнский порог, что-то удерживало его. Он сам не понимал, что произошло, отчего он стыдится произнести при матери имя Сильвы.
— Слава богу, дети здоровы, и в хозяйстве вашем все идет своим чередом; беспокоюсь же я о тебе…
Когда Антош услышал, что речь лишь о нем, с души его свалился камень.
— Напрасно вы волновались, я чувствую себя как нельзя лучше.
— Храни тебя господь и впредь. А я-то боялась, что не увижу тебя больше в добром здравии.
— Почему, матушка?
Ировцова долго не хотела признаться, но Антош настаивал.
— Не выходит у меня из головы твоя жена. Все о ней думаю.
— О старостихе? Из-за чего же?
— Знать бы, что она замышляет.
— Не забивайте себе этим голову, матушка. Уверен, она только рада, что я не мозолю ей глаза. Сейчас я ни в чем не могу ее упрекнуть. Верно, она со мной не разговаривает, когда я приезжаю домой, но и назло ничего не делает. А мне от нее больше ничего и не надо. Может, вы узнали, что она опять, как в прежние времена, жаловалась на меня?
— Такого не слыхала. Людям она не жалуется, горда слишком, не хочет показывать соседям свой гнев да обиду, боится, чтобы не проведали они, отчего ты ушел. Но я-то сердцем чую, как это ее гложет, и не надейся, что она когда-нибудь тебя простит, Антош. Ты глубоко уязвил ее — высвободился из-под ее власти, и теперь ей ни с какой стороны к тебе не подступиться. Голову даю на отсечение, что она дни и ночи только о том и думает, как бы снова заполучить тебя в свои руки. Представься ей такая возможность — ни перед чем не остановится. Своим равнодушием да благочестием она хочет тебя только успокоить и обмануть, чтобы ты, не дай бог, не доискался, что она замышляет…
— Довольно, матушка, неохота мне про нее ни слушать, ни говорить.
[8] Мелузина — сказочное существо, олицетворение ветра в чешских народных поверьях.