— Ну да, с егерем… — нетерпеливо настаивала Сильва.
— Он кончил еще хуже. Говорят, это и есть старый Микуса. Возненавидел он с той поры бога и людей. Хотел застрелить кузнеца, да тот вовремя исчез. Микуса ушел в леса, и долгие годы не было о нем ни слуху ни духу. Потом, совсем одичавший, поселился он в лесной сторожке, где живет и по сей день. Стал настоящим врагом человеческого племени, помогает только дурным людям и склоняет их к дурному… Я тебе уже не раз говорила, что́ насоветовал он покойной графине! Это он виновен в гибели всего старого графского рода.
Сильва кивнула, что-де эта история ей знакома, и с непривычной для себя робостью оглянулась в сторону Ештеда: его вершина касалась звезд, и у подножия некто, доведенный грехом до несчастья, а несчастьем — до преступлений, ковал вечную месть всякому, кто носит имя человека, стремясь сбить с пути истинного тех, кого приманивали к нему его колдовские занятия. Во всех людях видел он убийц той единственной женщины, которую так сильно любил и рядом с которой, возможно, стал бы добропорядочным человеком и приносил бы окружающим пользу.
Недели через две после отъезда Антоша пришел как-то утром к Ировцовой сынишка трактирщика и попросил поскорее зайти к отцу, поглядеть его больной палец.
Ировцова сразу же собралась — трактирщика она очень уважала. Нынешний староста, как и его предшественник, пользовался всеобщей любовью, отличался сердечностью и благоразумием и — что особенно вызывало расположение Ировцовой — был добрым приятелем Антоша. С непритворным участием часто говаривал он ей, что Антош заслуживает иной доли.
Приветливо улыбаясь, старушка вошла в трактир. Под мышкой у нее была коробочка с различными мазями, приготовленными из горных трав. Все жители нагорья ходили к ней за этими снадобьями, и не могли нахвалиться их целительным действием. Что ж тут странного, если трактирщик послал за ней и ожидал ее прихода в сенях. Однако он не стал почему-то показывать больной палец, а повел Ировцову наверх, в горницу. Должно быть, нарыв был сильный, потому что Ировцова просидела у трактирщика больше часу. Когда оба спустились вниз, она была бледна как мел, а он мрачно смотрел себе под ноги. Староста проводил Ировцову за ворота и дальше, да только не к горе, а в сторону города, и всю дорогу тихо и взволнованно о чем-то с ней толковал.
— Удачи вам и скорого возвращения, — сердечно пожелал он на прощание.
Ировцова молча кивнула. Видно было, что она не в силах произнести ни слова.
— Куда это Ировцова так торопится, ровно на пожар? — неожиданно вывела старосту из задумчивости соседка. Она раскладывала за ригой белье, чтобы выбелить его на солнышке, и трактирщик, проходя, не заметил ее.
Староста смутился; он был явно раздосадован, что кто-то увидел его с Ировцовой.
— Да, вишь ты, разболелся палец, посылал к ней за мазью, и — экая ведь оказия! — та мазь, что мне нужна, кончилась. Вот и пошла она в город за каким-то маслом, чтобы еще сегодня приготовить новую. — Трактирщик поспешил отделаться от любопытной соседки и поскорее направился к дому, чтобы та ненароком не попросила показать больной палец да еще — боже упаси — не вызвалась бы сама помочь ему. Это повергло бы его в немалое замешательство, в пальце даже занозинки не было.
В тот день трактирщик несколько раз выходил на дорогу, все высматривал, но появится ли Ировцова. Дорога в город была как на ладони — иди хоть час, из виду не потеряешься, — но Ировцова все не показывалась, хоть по времени уже дважды могла бы обернуться туда и назад. Погода стояла отменная, а старушка, — не смотри, что дряхлая, — бегала еще, как перепелка.
«Должно, не поддается сын уговорам, иначе давно бы вернулась, — ворчал трактирщик, выходя вечером, верно, уже в десятый раз на дорогу. — Да и стоит ли удивляться Антошу? Старостиха иного не заслужила. Но господа правы: было бы лучше, если бы он послушался. От подобных историй всегда много шуму, а он же у нас первый человек на деревне, всяк на него смотрит, всяк с него пример берет. Схожу-ка я, пожалуй, к его жене; надо предупредить, пока она не узнала об этом от других. Пускай приготовится заранее».
Рассуждая так сам с собой, трактирщик медленным шагом и со строгим выражением лица вошел во двор усадьбы.
Хозяйка сидела в горнице одна. Рядом на скамье стояла какая-то посудина с тлеющим углем, от которого исходил странный запах. Старостиха, склонившись над углем, напряженно в него всматривалась. Она быстро выпрямилась, делая вид, будто попросту в холодный вечер греет руки, и резко спросила, кто это пожаловал в столь поздний час. Узнав трактирщика, поинтересовалась, что случилось и чем вызван его приход, и этот вопрос прозвучал еще резче прежнего. Она знала, что староста держит сторону ее мужа.
— Пока ничего особенного не случилось, но может случиться, — ответил трактирщик, задетый ее грубостью.
— Что же? Уж не расхворался ли снова мой драгоценный супруг, не явились ли вы за мной, чтобы я поскорее бежала ему прислуживать? — усмехнулась старостиха, презрительно намекая на упреки, которые слышала со всех сторон.
— Вы недалеки от истины, с Антошем, и верно, дела обстоят плохо, но на этот раз он не просил доктора прописать лекарство — нашел его сам. И в ваших услугах, похоже, не нуждается. Но довольно! Теперь не время для перебранки, увидим в другой раз, кто кого заткнет за пояс. Я пришел сказать вам, что слышал вчера в городе, в управе. Пан управляющий отвел меня в сторонку и под большим секретом сообщил, что Антош подал прошение о разводе…
Старостиха бессильно уронила руки на колени, прислонилась головой к стене и уставилась на трактирщика, точно отказываясь понять услышанное.
— Да, да, ваш муж хлопочет о разводе, — выделяя каждое слово повторил трактирщик. — Но господа против этого. Боятся, что если первый наш гражданин подаст такой сомнительный пример, это окажет дурное влияние на людей, расшатает порядок. Мне поручили посредничать в этом деле.
— Ах, мерзавец, ах, лгун, ах, притворщик! — возопила старостиха. — Клялся, что ради детей никогда на это не пойдет! Зачем только я терпела все его бесчинства, коли он теперь выставляет меня людям на посмешище! Надо было стереть его в порошок, задушить, когда этот бродяга, этот прощелыга и голодранец начал артачиться… Зачем ему вдруг понадобился развод? Которая из его полюбовниц этого требует? Ведь прежде-то в безобразиях своих он никогда не останавливался перед тем, что женат; так в чем же дело, что ему теперь помешало?
И она с такой яростью поднялась со скамьи, что перевернула посудину с углем. Угли рассыпались по полу, доски начали тлеть. Но ни старостиха, ни трактирщик не заметили, как задымился пол.
— Ни о каких бесчинствах и безобразиях никто и слыхом не слыхивал, все это ваш досужий вымысел, — горячо вступился за отсутствующего приятеля трактирщик. — Люди вашего мужа уважают, только вам одной все что-нибудь в нем не нравилось, что-нибудь казалось подозрительным, пока не пришлось ему сбежать от вас. Вот вы и получили, чего добивались. Если бы не вы, не стал бы он бродягой, как вы его называете. Да и мог ли он жить рядом с вами, коли хотел сохранить здравый рассудок? А что в своих скитаниях он всегда вел себя как порядочный человек, вам известно лучше, чем любому из нас. Я никому про то не говорил, чтобы не накликать новых бед, но мне-то уж давно известно, что вы подкупаете его подручных. Они должны немедля сообщать вам, если их хозяин где отыщет лакомый кусочек. И все же вы ничего от них не дознались, только и слыхали, что муж ваш ни о чем ином не печется, кроме как о торговых делах. И говорили они это вовсе не из любви к хозяину: ради обещанной мзды многие бы с охотой что-нибудь выследили и принесли вам на хвосте. Не удивляйтесь, мне известны все ваши козни — чего не наслушается трактирщик от подвыпивших посетителей!
При упоминании о подкупленных работниках старостиха вздрогнула, точно ее ожгли раскаленным железом. Она надеялась, что те лучше хранят тайну.
— Нечего сказать, красиво! Жена платит чужим людям, чтобы они доносили ей на собственного мужа! — продолжал вошедший в раж трактирщик. — Могло ли это ему понравиться, когда он все узнал? Сколько лет вы из кожи лезете вон, чтобы причинить ему как можно больше вреда, нарочно взяли в услужение девушку, с которой он повздорил. Думали, она его не выносит и все будет делать ему назло. Она и делала, хоть потом — случаются же чудеса! — образумилась. Не знаю, что бы стало с вашим хозяйством без Сильвы, когда в самую трудную минуту вы сбежали, а прислуга — за вами следом. И муж и дети, верно, погибли бы: всякий обходил ваш дом стороной. Ограбить вас мог любой, кому не лень, все было брошено на произвол судьбы. Говорят, ваше бегство из дому и от детей, когда они больше всего в вас нуждались, — важнейшая статья в жалобе Антоша. Сказать по чести, если бы со мной так поступила моя жена, я бы ее даже на порог не пустил. Что греха таить, бывают промеж супругов ссоры, всегда найдется повод, особенно если его поискать; но коли приходит беда, тут уж они должны держаться дружно, стоять один за одного до последнего дыхания. Ну что из того — появись на вашем лице несколько оспин? Вы же не какая-нибудь невеста на выданье, чтобы этак дрожать за свою красоту. В ваш-то век уже неважно, сморщится ли кожа годом позже, годом раньше… Антош бы на это и внимания не обратил, его мысли заняты более серьезными вещами. Все несчастья ваши из-за того, что вам всегда было мало его любви. Ваш муж — человек разумный, и не мог он вечно цацкаться с вами. Не серчайте, что говорю без обиняков, я делаю это из чистосердечного расположения к вашей семье. Сдается мне, еще не все потеряно. Я уже сказал: господа не так-то легко согласятся. Антош сейчас в городе, поговорите с ним — ради ваших детей. Если он выиграет дело, то уедет от вас и заберет их с собой. Дочь вы сами прогнали из дому, сыновей у вас отнимут, вы же останетесь одна как перст. Попробуйте уговорить Антоша добром…
— Я… уговорить?! — воскликнула старостиха с такой яростью, что голос ее эхом отозвался в горнице, а трактирщик испуганно отступил.
— Только не старайтесь настаивать на своем, как это вы любите делать. На сей раз это вам дорого бы обошлось. Поразмыслите хорошенько! Вам не нужно идти к Антошу первой, я уже послал за ним в город его мать. Бедняжка… Когда я сообщил ей, что́ Антош задумал, она прямо остолбенела, а потом сразу же бросилась к нему. И все твердила, что здесь какая-то ошибка; но ошибки нет. Ировцова всегда имела власть над сыном. При всей ее старости и бедности, редко какой сын так почитает свою мать. Она его наверняка отговорит, смягчит его сердце, а там уж вы с ним поладите. Я сам вас к нему провожу…
— О да, я с ним полажу, но только без вашей помощи! — засмеялась старостиха, и зловещая молния сверкнула в ее глазах. Эта молния осветила горницу ярче, чем тлеющие на полу угли, по которым она, уходя, ступала, точно по песку. Испуганному трактирщику в ту минуту почудилось, будто огонь не может ее коснуться, будто в ней внезапно пробудилось какое-то волшебное могущество. Его вдруг объял суеверный страх. В обещании этой неистовой женщины поладить с мужем он расслышал дьявольскую усмешку. Трактирщик вскочил и, не спрашивая, где и когда собирается она говорить с мужем, бросился от нее прочь, словно от злого духа. Одним прыжком — прежде чем старостиха скрылась за дверью соседней комнаты — он уже был в сенях и в странном смятении бегом припустил к трактиру.
Он несся так быстро, что у самого своего дома с размаху на кого-то наткнулся и отпрянул, увидев перед собой женскую фигуру. На голове у женщины был белый платок, из-под которого на него глядели два темных искрометных глаза.
— Кто это? — испуганно вскрикнул трактирщик, точно находился где-то в лесной глуши, а не на пороге собственного дома, откуда слышались голоса вечерних посетителей. Только что в облике старостихи — как ему казалось — он видел самого сатану, теперь же ему почудилось, будто перед ним смерть. Никогда прежде не переживал он такого ужаса.