И вдруг он услышал радостный возглас. Он сразу понял, что снова грешил против Сильвы, и еще более чем когда-либо. Антош не видел ее, но узнал этот голос, в котором трепетало невыразимое счастье. Нет, не помышляла она о женихах да свадьбах. Он десять раз готов был в том поклясться. Зря смутила его мать, зря отравила радость встречи, которой он так долго ждал. Неужто никогда не познать ему ничем не омраченного счастья?!
Наконец, присмотревшись, Антош увидел Сильву, сидящую на перевернутом подойнике возле коровы, которая положила на ее колени свою красивую рогатую голову. От неожиданной радости Сильва тоже не могла двинуться с места. Только протянула к Антошу руки с пылкостью и доверчивостью ребенка, тянущегося к матери, но Антош не схватил их. Он не мог этого сделать. Оглушенный тем, что нахлынуло на него за эти несколько часов жесточайшей душевной борьбы, он опустился около Сильвы на ворох пахучего сена и смотрел на девушку неотрывно. Она тоже молчала, чувствуя, что переполненное сердце не позволяет сказать ни слова. Глаза ее наполнились влагой, слезинки одна за другой медленно катились по бледным от волнения щекам. Сильва их не утирала. Ни вздохом, ни движением не нарушила она тишину этого священного мига. В немом созерцании друг друга, не замечая времени, провели они час, а то и больше. Это был счастливейший час их жизни.
— Значит, ты не пошла праздновать Долгую ночь? — прошептал наконец Антош, все еще не веря своим глазам.
— Что мне там делать? — удивилась Сильва, словно бы пробуждаясь ото сна.
— Как ты можешь спрашивать? Ты, самая сильная и ловкая девушка во всей округе? Уж ты-то наверняка снискала бы там восхищение и похвалы.
— Какая теперь мне радость от этих похвал? — отвечала она, потупя взор, и лицо ее выразило такое милое смущение, что Антош впервые оценил женскую красоту, могущество которой до сей поры равнодушно отрицал, считая выдумкой праздных умов. Сейчас эта красота вызывала в нем трепет.
— И давно ты так думаешь? — прошептал он снова после долгой паузы, не в силах оторвать глаз от ее лица, тускло освещенного лучиной, горящей поодаль в глиняном горшке.
С каждым колебанием пламени Антош открывал в ее лице новую, доселе не подозреваемую им прелесть. Как много говорило ему это девичье лицо, какая это была неведомая ему, чарующая речь! Разве можно когда-нибудь насытиться ею?
— Вы ведь сами знаете, с каких пор! — вспыхнула она.
Это смущение еще больше красило ее. Да и что могло бы сейчас в глазах Антоша оказаться ей не к лицу?
— Не знаю, Сильва, поверь, не знаю! — срывающимся голосом произнес он и тоже смутился, потому что говорил заведомую ложь. Но он просто не мог устоять перед желанием услышать из ее уст то, о чем в глубине души уже догадывался.
— Не знаете? — со своим обычным простодушием удивилась она. — А я-то думала, вы давно поняли, что я уже не та Сильва, какую вы увидели два года назад, когда я поступила сюда на службу. В ту пору я была ветер… Дика, необузданна, неразумна, точно большой ребенок, и никто на всем белом свете не сказал мне тогда умного и душевного слова. Но с той минуты, как вы со мной заговорили там, на галерее, я словно прозрела. Взглянула на мир серьезнее, и ясно мне стало, что жить в нем вовсе не так легко и просто, как мне казалось прежде. С тех пор я начала разбираться во многом, а чего не пойму сама, то мне объясняет ваша матушка. И все, что я услышу от нее, пересказываю вашим деткам, ни словечка не упущу…
— Вижу по мальчикам, чем ты для них стала. Но скажи, Сильва, как мне отблагодарить тебя? — со все возрастающей горячностью говорил Антош и теперь уже сам протянул к ней обе руки.
— О том же самом и я вас хотела спросить. Ведь вы душу мою высвободили из чистилища, — улыбнулась Сильва, с нескрываемой преданностью протянув к нему руки, и этот простой жест наполнил его сердце трепетом.
— Тебе-то за что благодарить меня? Ни разу я не сделал для тебя ничего хорошего, только незаслуженно обижал своими подозрениями… — Антош с раскаянием припомнил, как совсем недавно, всего лишь час назад, разыскивал Сильву, возводя на нее одну напраслину за другой.
— Это пошло мне только на пользу, — быстро перебила она, не дав ему повиниться в последнем своем грехе. — Ваша строгость заставила меня очнуться. Ох, я и по сей день краснею: меня словно бы кипятком обдало, когда вы с укором сказали, что я помогаю хозяйке в делах злых и недостойных. С первого же вашего слова увидела я, что вы правы. Ваше презрение тяжким камнем легло мне на душу, порой я уснуть не могла — так давил этот камень. Думалось, всей моей, жизни не хватит, чтобы искупить грех. С того дня одно было у меня на уме — угодить вашей матушке, которую вы так уважаете, да смотреть за вашими детками, которых вы так любите. И еще хотелось, чтобы вы не догадались ни о чем. Но теперь вы все знаете, и я рада, что ничего не нужно скрывать, что могу сказать — это благодаря вам стала я лучше, чем я была. Вам, верно, приятно это слышать. Да и у меня отлегло от сердца с тех пор, как поняла я, что вы на меня не гневаетесь. До того легко стало, до того радостно. Вы бы навряд и поверили. Не хожу — летаю! У нас тут стояли морозы, когда вас не было, холод лютый — а мне все тепло; пасмурно — а для меня все светит солнышко; иные ждут не дождутся весны, а для меня она давно настала — с рождества. Разве не диво? И решила я: будь что будет, а непременно скажу вам это. Зато работа у меня уже не спорится, как бывало, хозяйке и похвалить меня не за что. Только начну — и, глядишь, оторвалась от дела, постою, посижу и все о чем-то размышляю, а потом сама не припомню, о чем думала. И еще забывчива я стала, об одном вспомню — другое из головы вон, точно две мысли сразу там не умещаются. И весь-то божий день вижу перед собой только вас одного. Куда ни гляну — везде вы, отовсюду идете мне навстречу, за каждым деревом стоите, заговорю с кем — а это вы мне отвечаете; ну разве не смешно? А еще пуще смеяться станете, когда скажу, что ни с кем не могу о вас говорить, даже имени вашего произнести не могу, а прежде, бывало, с матушкой вашей наговорюсь о вас вдосталь. Только с детьми и не стыжусь вас вспомнить, но едва кто посторонний заведет про вас речь, бегу из риги и прячусь, словно бы услыхала что стыдное. Каждый вечер перед сном вижу сочельник, когда мы с вами впервые и узнали друг дружку по-настоящему. Помню до последнего словечка, как вы нам тогда рассказывали про охрановцев. А правда же, хорошо нам было возвращаться домой? Ночь, а вокруг все сверкало и искрилось, даже глазам было больно. Всю дорогу я тайком вытирала слезы. Чудилось мне, будто прямо над нами возносится матерь божья на серебряном облачке и полными горстями сыплет на нас звезды. Куда ни посмотри — полным-полно звезд! Когда вы на меня оглянулись, они сияли в ваших глазах… Это был настоящий сочельник, другого такого, верно, свет еще не видывал. Вернется ли он к нам хоть раз во всей своей красе? Но почему вы молчите, почему смотрите в землю? Лучше, загляните мне в глаза — и вы увидите самую счастливую на земле душу…
Но Антош не заглянул ей в глаза; пока Сильва говорила, он исподволь выпустил ее руки из своих. Она отвечала на самые сокровенные вопросы, таившиеся в глубине его сердца. То, что было в нем до сих пор лишь надеждой, мечтой, предчувствием счастья, что еще не имело определенной формы, в ее словах обрело плоть и кровь, становилось почти осязаемым… И Антош ужаснулся — в его раю вдруг блеснула змеиная чешуя: то, что он считал лишь еле забрезжившей зарей счастливого будущего, стало губительным пожаром, угрожающим всему самому для него дорогому. В пламени этого пожара под его ногами разверзлась пропасть, о существовании которой он не подозревал, к ней привела его тропа, усыпанная лепестками нежнейших роз… С глаз Антоша спала пелена. Так, значит, его гнев был вызван вовсе не страхом за честь Сильвы, не опасением потерять сострадательного друга и даже не горечью оттого, что она собирается выставить себя на посмешище, а приступом самой обыкновенной ревности! И благоговение, с которым он думал о второй матери своих детей, святая благодарность, которую питал к этой приемной дочери своей матушки, оказалась земной любовью, грехом перед людьми и собственной совестью.
Осознав, что они с Сильвой стоят у опасного обрыва, Антош сразу отрезвел. Мгновенно принял он решение и, собрав все свое мужество, взял себя в руки. После всего, что он только что услышал, оставался единственный выход — немедленно расстаться, пока еще не поздно, пока еще на это хватало сил, но, возможно, завтра или даже минутой позже, не остерегись он, загляни в очи, в которых светилась «самая счастливая на земле душа», — и уже не будет возврата.
— Сильва! — воскликнул он, не в силах скрыть невыносимую боль, ибо приходилось безжалостной рукой разрывать то, что уже связывало обоих, даже если при этом их сердца изойдут кровью. — Подумай, Сильва, что ты говоришь! Ведь за твоими словами — ад!
— Не бойтесь, — стала успокаивать Антоша девушка, — надеюсь, мы с вами отпразднуем еще немало прекрасных сочельников. Эти доктора всегда столько наговорят, сразу уж и стращать! Я бы, наоборот, сказала, что детям сегодня гораздо лучше, а скоро они и вовсе на ноги встанут…
— Что с детьми? — испугался Антош, совершенно не понимая смысла ее слов.
— Разве вы не слыхали? Ну и ну, а я-то по вашему виду решила, что вам кто-нибудь в деревне уже сказал про их болезнь. Думала, вы потому и не хотите, чтобы я поминала про сочельник, пока они не поправятся. Да вы не бойтесь, доктор приезжал уже два раза: говорит, это скорее всего оспа, она сейчас гуляет по округе. Хозяйка сразу уехала, боится заразы. А я с детьми одна, даже матушке вашей не сказала, не стоит ее пугать…
— Где же они, мои сиротки? — не удержался от громкого возгласа Антош. Мысль о бедных покинутых детях заставила его забыть все остальное.
— Тише, вы их разбудите! Они лежат рядом, в горнице. Как раз перед вашим приходом уснули. А эта корова, что теперь с таким разумным видом нас с вами слушает, начала тут мычать, чуть их не разбудила. У нее вчера увели теленочка, вот она и плачет. Пришлось утешать ее. Двери я не затворила, чтобы услыхать, ежели дети позовут; но с той поры, как вы тут, они не шелохнулись. Сон для них полезней всяких снадобий. Хорошо, что вы заглянули сюда, прежде чем в горницу, а то не ровен час подцепите от детишек хворь. Слыхать, в округе болеет много взрослых. Идите-ка лучше ночевать на гору, к матушке. Не стоит слишком долго задерживаться в доме, где такая опасная болезнь. Вы же знаете, на меня можно положиться, я от детей ни на шаг…
— Это я-то должен уйти, когда моим детям, быть может, угрожает смерть? — перебил ее Антош, до предела растроганный и одновременно возмущенный всем услышанным. — Я, я должен сидеть возле их постели, а не ты! Даже тебе я не могу их уступить. Так, значит, воротился я и в счастливый, и в горький час! Если уж детей покинула мать, пусть хоть знают, что у них есть отец. О, эта женщина, эта женщина! Неразумная скотина, и та плачет, что от нее увели дитя, а моя жена сама сбежала от своих детей, чтобы сберечь гладкую кожу!
И Антош горько рассмеялся. Он взял лучину и поспешил в горницу. Но в дверях остановился. Знаком показал Сильве, что хочет пропустить ее вперед: дети могли испугаться его неожиданного появления.
Сильва поняла и вошла первой. Потом осторожно посветила на детей. Они все еще спали, хотя теперь уже беспокойно.
Антош опустился перед постелью на колени и долго в молчании глядел на сыновей. Слезы — первые со времен детства — текли по его щекам, капали на раскрасневшиеся лица детей, на их опухшие ручки.
— Бедные мои сиротки, — шептал он, всхлипывая и нежно целуя воспаленные лобики, — хорошую же я выбрал для вас мать, славно о вас позаботился, оставив на ее попечение! Простите меня, я не подозревал, что материнское сердце может так зачерстветь, может утратить не только человечность, но и самые простые, естественные чувства. Однако исполнилась мера ее грехов и моего терпения. Можно еще простить ей, что она испортила мне жизнь, но того, что она бросила вас, до смерти не прощу. Больше вы не будете, не должны звать эту женщину матерью. Она сама отреклась от своих материнских прав, отрекитесь и вы от сыновней благодарности!
Антош не отходил от детей, хотел ухаживать за ними сам, но пользы от него было не много. Правда, дети, увидев отца, очень обрадовались, однако все, что им требовалось, обязательно должна была подать и сделать Сильва. Антош ревниво наблюдал за нею, и, чтобы не огорчать его, девушка смущенно отходила прочь. Тщетно искала она в глазах и голосе хозяина ту мягкость, то тепло, которых не могла не почувствовать всего несколько часов назад, — его словно бы подменили.