Когда приехавший на следующий день доктор подтвердил, что у детей действительно оспа и что состояние их критическое, Антош не стал допускать к ним Сильву.
— Иди, иди уж! — повторял он. — Поживи у кого-нибудь, пока дети больны. Ты молода и потом еще станешь сетовать, что по их вине лишилась красоты. Гладкая кожа немало значит для женщины, иная ради нее готова предать собственных своих деток…
Сильва не послушалась и терпеливо сносила жестокие причуды Антоша, приписывая это исключительно его тревоге за любимых детей. Ей и в голову не приходило, что тут есть еще и другие причины. Но поскольку Антош стоял на своем и, забыв о благодарности, с каждым днем все грубее гнал ее от постели детей, хотя их состояние вовсе не ухудшалось, в девушке проснулась давняя строптивость. Снова можно было узнать в ней прежнюю Сильву.
— Ладно, ежели вы так хотите, я уйду, уйду, — отвечала она со слезами гнева на глазах, — да только не на те несколько дней, пока поправятся дети, а насовсем, потому что вы дурной и непостоянный человек. Вы гораздо хуже старостихи, хоть все время и жалуетесь на нее. То вешаете мне своих детей на шею, словно у них никого на свете, кроме меня, нет, а когда я и вправду привязалась к ним всем сердцем, отнимаете их у меня, точно я их недостойна. Я в вас ошиблась; права была старостиха, предостерегая меня. Я считала вас лучшим из всех людей, готова была, не раздумывая, жизнь за вас отдать, а теперь мне жаль, что из-за вас я никого вокруг не видела. Нет в вас ни души, ни постоянства. До самой смерти слышать больше о вас не хочу.
И Сильва, до глубины души оскорбленная непостижимой холодностью Антоша, принялась складывать свои вещи, не зная еще, куда идти, что предпринять и как жить дальше, когда жизнь утратила для нее смысл. Она пыталась делать вид, будто не слышит, как с горьким плачем зовут ее дети, хотя вздрагивала всякий раз, когда в горнице произносилось ее имя. Но Антош и пальцем не шевельнул, чтобы они не звали Сильву напрасно, не обливались слезами, а ведь достаточно было одного лишь его слова — и она вернулась бы к ним. Как мог он так страшно измениться за столь короткое время?! Бедная Сильва места себе не находила в горестном отчаянии.
Когда сундучок Сильвы был уложен и заперт на замок, она позвала старшую служанку. Напомнила ей, где что стоит, где лежит, передала ключи и в нескольких словах объяснила, как вести хозяйство, чтобы старостиха, вернувшись, нашла все в образцовом порядке. Сильва осталась глуха ко всем уговорам служанки, которая, умоляюще сложив руки, заклинала ее не обращать внимания на строгость хозяина и не уходить из усадьбы — ведь без нее здесь все развалится. Никто, мол, не выдержит долго у такой чудно́й и сердитой хозяйки, ежели не станет Сильвы и некому будет вступиться за прислугу. Но ведь и Антош знал, как много она значит в доме, и он не мог не слышать причитаний прислуги, а все-таки делал вид, будто ничего не замечает. Бровью не повел, словно и не собирался ее удерживать. Неужто он в самом деле хочет, чтобы она ушла? Но почему? Почему он так внезапно возненавидел ее? Чем она провинилась? Почему он не скажет ей прямо? Мысли в голове Сильвы путались все больше и больше. И действительно, Антош слышал, что происходило в доме, видел слезы детей, недовольство прислуги, прекрасно понимал, что если Сильва уйдет, пострадает все, и хозяйство в первую очередь, видел, что девушка поспешно приступила к осуществлению своей угрозы, — но оставался непреклонен. Его радовало, что в Сильве еще столько сил и отваги. Вспоминая слова, которыми она его встретила, Антош боялся, что губительное чувство, тайно разъедающее его, успело так глубоко проникнуть и в душу Сильвы, что ей нелегко будет с ним совладать. Разумеется, Антош хотел, чтобы девушка ушла из усадьбы лишь на то время, пока он здесь, потому что рядом с ней он терял покой. Стороннему глазу могло показаться, что он занят одними детьми, но очарование Сильвы пьянило его. Он говорил с ней подчеркнуто резко и особенно резко — в те минуты, когда сильнее всего противился искушению признаться ей в своем чувстве, когда ему более всего хотелось вновь как в вечер своего возвращения, услышать от нее сладостные слова. Антош твердо решил больше не приближаться к своему дому, пока не излечится от этого чувства. Сильва, сама того не сознавая, опередила его. Теперь хотела уйти она, дети должны были во второй раз лишиться матери (и какой матери!), но даже это не поколебало намерений Антоша.
«Что ж, пусть уходит навсегда, так будет лучше всего, по крайней мере нас ничто не будет связывать, — мужественно убеждал он себя. — Пусть думает, что я непостоянный и неблагодарный, раз она так наивна и не понимает, каковы на самом деле мои чувства. Когда в душе моей все уляжется — а даст бог, это скоро произойдет, — я разыщу ее и объясню свое теперешнее поведение. Наверняка она будет мне только благодарна. Нет худа без добра. Болезнь детей всему положила конец. Кто знает, куда бы это нас завело. Она прекрасна и добра, словно ангел. Как же не любить ее!.. Бог весть когда я справлюсь с собой!»
Но планам Антоша не суждено было осуществиться.
Сильва уже совсем было собралась уходить, когда в горнице вдруг раздались испуганные крики детей. Служанка, которая должна была заменить Сильву, поспешила туда, но вскоре выбежала в неописуемом страхе. Дети рассказывали ей, что отец вдруг задрожал, словно в ознобе, потом его бросило в жар, и он в беспамятстве свалился на пол возле их постели. Служанка с трудом подняла его. От обморока он очнулся, но полностью сознание к нему не возвращалось. Когда Сильва, вмиг забыв всю его несправедливость к себе и весь свой гнев, влетела в горницу, он и ее не узнал. Всю ночь он бредил, а к утру был покрыт сыпью, как дети.
Теперь Сильва уже не помышляла об уходе. Она отправила сразу двух гонцов: одного к Ировцовой — с просьбой прийти и помочь ухаживать за больными, второго — к старостихе. Ировцова сразу же пришла; на этот раз она, не раздумывая, переступила порог дома своей невестки, к которому даже близко не подходила с тех пор, как сын женился. Крепко рассердилась она на Сильву, что та столько времени оберегала ее от дурных вестей и не сообщила о происшедшем раньше. Но гонец, отправленный за старостихой, вернулся ни с чем. Старостиха передавала Сильве, что просьбу приехать как можно скорей, чтобы ухаживать за мужем, считает по меньшей мере смешной: ведь этот муж только и делает, что болтается по свету в поисках мест, где его никто не знает и где ему удобней предаваться своим порокам. Болезнь для него — наказание, десятикратно заслуженное и к тому же весьма знаменательное: небось с изрытым оспой лицом не сможет кружить головы девушкам! А за жизнь его она не страшится — крапиву мороз не спалит. И она запретила посыльному от Сильвы являться к ней до тех пор, пока все в усадьбе не выздоровеют, а то еще занесет оттуда заразу.
Ировцова была поражена беспредельной черствостью своей невестки, но Сильва только усмехнулась. Наконец-то всем станет ясно (и притом без участия Антоша), какова жена своему мужу старостиха, какова мать она своим детям и много ли истинной веры скрывается за ее показной набожностью. Однако у Сильвы не было времени на разговоры с Ировцовой, теперь на нее навалилось бремя столь тяжкое, что вынести это могли лишь ее молодые плечи. Вслед за Антошем слегла и служанка, которой она собиралась доверить хозяйство. Служанки и батраки в панике покидали дом, где свирепствовала страшная болезнь. Сильва осталась одна во всей усадьбе. Больные, верно, умерли бы с голоду, если бы она в самом деле ушла, как намеревалась. Правда, Ировцова старалась ей во всем помочь, но, одряхлевшая, слабая, она уже не на многое была способна. Мысль, что сын и внуки могут ее покинуть, так ее потрясла, что минутами она теряла разум. Раньше соседки часто заходили в усадьбу, но теперь ни одна не заглянула и не предложила свою помощь. Ни одна не принесла чего-нибудь вкусного, чтобы побаловать больных или снять часть заботы с домашних. Прежде они делали это, но сейчас были чересчур напуганы. Каждый обходил усадьбу стороной, и если Сильва или Ировцова появлялись на пороге, все, кто хоть издали их замечал, бросались врассыпную, словно от привидения. Один только доктор изредка приезжал — и то лишь из дружеского расположения к Антошу. А после этого, куда бы он ни зашел, везде от него шарахались — ведь он только что «от старосты».
— Ты настоящая героиня, другой такой девушки, право, не сыщешь, — с удивлением говаривал доктор, наблюдая за Сильвой. Не только дети, но и Антош, и даже служанка ни от кого не хотели принимать помощь — только из ее рук.
— Я тут лишь для виду, — со слезами на глазах говорила лекарю Ировцова, — что я стану делать, ежели и она захворает? Шутка ли — так переутомляться и недосыпать!
— Не захвораю, — уверенно отвечала Сильва, — мы с господом богом договорились, что на этот раз он меня помилует. Да и не слишком я пока устала.
Казалось, Сильва и впрямь не ведает усталости. Она была все такой же быстроногой, все так же проворно помогала больным и даже сама переносила их с кровати на кровать, словно малолетних детей. Даже в те редкие минуты, когда они засыпали, она не отдыхала, а старалась навести порядок в заброшенном и пришедшем в упадок хозяйстве: доила в хлеву коров, сушила зерно в амбаре, перебирала в подвале картошку, чтобы она не погнила, и на скорую руку варила все, что было необходимо для больных. И делала это с неизменной бодростью, без жалоб и причитаний. Доктор всюду рассказывал о Сильве и не мог ею нахвалиться.
Днем, когда руки Сильвы были заняты работой, когда у нее не было ни секунды, чтобы постоять и подумать, ей удавалось сохранить внешне спокойствие и бодрость, но едва наступала ночь, когда все стихало вокруг и лишь она одна не спала, сидя в горнице возле Антоша и его детей, сердце предъявляло свои права. Силы и мужество покидали ее, и героиня вдруг превращалась в обыкновенную несчастную девушку. В отчаянии она опускалась рядом с Антошем на колени и облегчала душу в слезах и молитве, предлагая в жертву смерти себя вместо него. Не могла она перенести мысли, что лишится Антоша, не представляла себе жизни без него. Куда легче ей было вообразить, что внезапно погаснет солнце на небе.
«Коли он умрет, наложу на себя руки», — хладнокровно думала она, и это твердое решение вновь придало ей мужества. Жизнь без Антоша ее ужасала, в одновременной с ним смерти она не видела ничего страшного.
Сознание Антоша не всегда было затянуто столь густой пеленой, чтобы он совсем не замечал происходящего вокруг. Хотя он не в силах был прорвать завесу тумана и прогнать бредовые видения, все же порой наступало прояснение, и потому он не мог не заметить всего, что делала для него Сильва, не мог не почувствовать, как она тревожится за его жизнь. Слышал он и ее мольбы и тайные ночные обеты, произносимые в минуты горестного отчаяния. Эти молитвы вселяли в него новые силы; слезы, которыми она орошала его руки, охлаждали в нем пылающую кровь. Порой он пытался сказать ей это, подать хоть слабый знак, что все понимает, но не был способен вымолвить ни единого внятного слова. Только хрип вырывался из его воспаленного горла, распухшие руки ему не подчинялись, покрытое гнойниками лицо ничего не выражало, отекшие глаза бессильны были что-нибудь высказать взглядом. В течение многих недель Антош оставался столь обезображенным, что не похож был на человека. Он чувствовал, что даже мать, подходя к нему утром, пугается тех губительных следов, которые оставила на нем за ночь болезнь, и слышал, как она горюет, что он может остаться уродом, а то, не дай бог, лишиться зрения или слуха. Сильва же никогда ни на что не сетовала. Антош знал, что в ее глазах он останется прекрасным, — пускай хоть весь мир придет в ужас от его безобразия.
Когда горячка отпустила наконец немощное тело, а сознание избавилось от кошмаров, Антош долгое время чувствовал себя еще настолько слабым, что лежал пластом. Вялость сковывала все его движения, но освободившийся от пут болезни разум уже неотступно следил за картинами новой жизни. Как бы обрадовалась Сильва, если бы знала, чем неустанно занята его мысль!
В одну ясную лунную ночь Антош впервые ощутил в себе достаточно сил, чтобы самому приподняться. Он тихо сел в постели; все в комнате дышало спокойствием, дети и старая мать спали поодаль, слышно было лишь тиканье часов. Одна Сильва бодрствовала уже которую ночь! Опершись подбородком о спинку кровати, она мечтательно смотрела в запотевшее окно. Антош, не нарушая молчания, долго с невыразимой нежностью наблюдал за ней. Она показалась ему бледной и осунувшейся. В ее обычно живых и веселых глазах застыла задумчивость. Она расслабленно клонилась вперед, одежда свисала с ее прежде такой ладной фигуры. Все в ней свидетельствовало о глубоких душевных потрясениях. Антош невольно вспомнил их первую встречу: в какой задорной позе стояла она в своем туго зашнурованном красном корсаже на кадке, с победоносной, смелой улыбкой держа на кончике сабли отрубленную голову петуха! Какая перемена произошла во внешности и характере Сильвы! Кто бы мог тогда сказать, что с безграничным, чисто женским самопожертвованием она поставит на карту свою жизнь, чтобы спасти его и детей? Она бы первая этому не поверила.
Вдруг Сильва подняла голову и с серьезным выражением лица трижды поклонилась кому-то за окном. В это мгновение окно занялось нежным светом: полная луна всходила над вершинами. Сильва приветствовала владычицу ночи, как, согласно поверью, должен сделать всякий, кто обращается к ней с просьбой. Девушка тихо молила исцелить Антоша.
Тут на ее голову легонько опустилась чья-то ладонь, и Сильва поняла, что мольба ее услышана. Она дотронулась до руки, которая в эту ночь впервые горячо и любовно искала ее руку, и со слезами поцеловала ее. На этой руке все еще сохранился багровый шрам — память о некогда нанесенной ею ране.
— Сумею ли я вознаградить тебя за все, если с этой минуты буду жить только для тебя? — дрожащим голосом спросил Антош.
Слова его так поразили Сильву, что она не решалась ответить. До сих пор она ни разу не заглядывала в будущее. У нее вообще не было привычки думать о завтрашнем дне. В этом отношении она оставалась такой же детски наивной и непосредственной, какой была, живя у дяди. Антош объяснил себе ее молчание тем, что она сочла его слова продолжением бреда.
— Я не брежу, Сильва, можешь верить каждому моему слову: давно уже не было у меня такой ясной головы, как сейчас. Не шуми! — добавил он еще тише, когда она в страстном порыве опустилась на колени, только теперь до конца поняв значение произнесенного им обета, тем более неожиданного, что она еще не успела забыть, как неумолимо он гнал ее от себя до болезни. — Не разбуди спящих — мне нужно серьезно с тобой поговорить. Старостиха отвергла меня и моих детей, равнодушно отдав нас во власть смерти, ты спасла нас своим бесконечным бдением, несчетными слезами, спасла, подвергая опасности собственную жизнь. Тебе мы принадлежим по праву, чтобы об этом ни сказали люди…
Но что за дело было счастливой Сильве до каких-то прав и мнений? Зачем вообще о них вспоминать?
— Я сыт по горло той комедией, которую мы разыгрываем со старостихой. Теперь, когда мое сердце принадлежит тебе, невозможно, чтобы все оставалось по-прежнему. Хватит с меня лжи! Ты стократ заслужила, чтобы мои дети звали тебя матерью, и они будут тебя так звать.
Сильва слушала его с замиранием сердца.
— Ты не оставила меня, когда я, без сознания, больной и обезображенный, столько времени пролежал здесь, борясь со смертью, а ведь перед тем я безжалостно прогонял тебя и даже отказал тебе от места, несмотря на то, что своим усердием и трудом ты по праву заслужила в этом доме положение члена семьи. Ты ухаживала за мной, хоть и знала, что, придя в себя, я отплачу тебе черной неблагодарностью. На такое самоотречение способно только самое чистое сердце…
Глаза девушки от волнения и радости сияли ярче, чем луна за окном.