— Моя совесть, матушка, не притупилась. Может, никогда перед ней не стояло более великой задачи, чем сейчас. Тысячу раз я все передумал и наконец пришел к выводу, что, как всякий иной, имею право на жизнь в собственной семье, на любовь преданной женщины, на своих детей. Ведь я скитаюсь по свету, как изгнанник, не ведая, кому я нужен, что мне принадлежит, на что могу притязать. Чудо еще, что я не опустился. Неужто вы никогда не испытывали сострадания к моей судьбе, страха, что я предамся распутству? Разве я живу и жил как человек? И такая жизнь суждена мне навеки? За что? За то, что однажды сумасбродная женщина ухватилась за мою руку, чтобы отомстить своим врагам? С тех пор она уже давно отпустила ее, не найдя во мне достаточно послушного слугу, и стала преследовать меня жесточайшей ненавистью. Теперь нас не связывают даже эти печальные узы: отрекшись от моих детей, она тем самым отреклась и от меня. И что же, я должен еще и свое счастье приносить в жертву тому, чего давно не существует, — в жертву призрачным видениям! Вот чего хочет община, к которой я принадлежу. Значит, мне не остается ничего иного, как обратиться к людям, которые поднялись до более высокого понимания справедливости…
— А общество? — простонала мать.
— Что ему до моих поступков? Где было это общество, когда нужно было предостеречь меня от неравного брака, печальные последствия коего мог предугадать всякий, кто хоть немного знал характер старостихи? И вы, матушка, знали, что меня ожидает, и вы говорили, что охотнее видели бы меня солдатом, чем под каблуком у гордой женщины. Но когда, испуганный вашим пророчеством, я захотел отступить, вы сами этому воспротивились. Вы не позволили мне отказаться от опрометчивого, чуть ли не силой вырванного обещания, ибо, по-вашему, я нарушил бы слово и поступил бы нечестно. Взгляните ж, чем обернулась ваша переходящая всяческие границы добродетель! Ну кому бы причинил я зло, взяв назад свое слово? В тот же день нашла бы старостиха другого жениха. А кому я сейчас причиняю вред своими намерениями? Разве я обману кого-нибудь, кто-нибудь от этого обеднеет, станет несчастным? То, что я хочу сделать, касается одного меня, старостиха сама лишила себя всех прав, и я могу не принимать ее в расчет. Я еще раз спрашиваю вас: где было это общество, когда она мучила меня, отравляла мою молодую жизнь, без всяких оснований подозревала во всех смертных грехах? Защитило оно меня, помогло мне, когда я, чтобы не потерять уважения к самому себе, ушел к чужим людям, вынужден был добывать себе пропитание, не имея к тому иных средств, кроме голых рук? Присматривало это общество за моими детьми, когда — не по своей воле — я вынужден был находиться вдалеке от них? Несчастью моему оно не препятствовало, а теперь вдруг вознамерилось препятствовать моему счастью? В таком случае странные права приписывает оно себе — права без заслуг! Это общество не осудило женщину, отрекшуюся от самых святых своих обязанностей, и готово осудить ту, что с великим самопожертвованием выполняла эти обязанности за нее. Злобу оно прощает, а любовь хочет покарать? Право же, я смеюсь над этим обществом! А вы, матушка, с вашим ясным умом и благородным сердцем хотите по-прежнему идти на поводу у такого общества и вместе с ним бросаете в меня камень, вы, которая лучше всех знаете, какой клад — сердце Сильвы и сколь велики ее права на меня?
— А законы? — вновь упрекнула Антоша мать, обескураженная потоком его страстных слов. — Ты делаешь вид, будто их не существует!
— Законы, матушка, установлены людьми, люди же, в свою очередь, могут их изменять. Несправедлив закон, принуждающий мужчину оставаться в брачном союзе с недостойной его женщиной только потому, что однажды под давлением неблагоприятных обстоятельств он связал с нею свою судьбу. Я без колебаний преступаю такой закон. Здесь, где я родился, поведение мое, как вы утверждаете, не будет одобрено, но там, за горами, всего в двух часах ходьбы от Ештеда, меня уже никто не откажется назвать порядочным человеком только из-за того, что я покинул дурную женщину и вступил в союз с девушкой, годами бывшей для моих заброшенных детей второй матерью. Не красотой, а добрым сердцем покорила меня Сильва. Борясь за мою жизнь, она вступила в поединок со смертью, не раз рискуя собственным здоровьем и красотой, она проводила дни и ночи у ложа моего и моих детей. Она жертвовала ради нас собой… И мы принадлежим ей…
— К чему тебе ходить так далеко за Ештед, — презрительно рассмеялась Ировцова. — У его подножия, в Трухцове[10], скрывается шайка людей, которые подстерегают в лесу путников, раздевают их, врываются в дома и грабят — и никто из них не откажет тебе в звании честного человека.
— Матушка! — вскричал Антош. Теперь сын схватился за сердце, которое от материнских слов билось так, что он испугался, не последние ли это удары.
— Что же ты сердишься, умник! Ты без колебаний преступаешь один закон, так не удивляйся, ежели другие, и, может, собственные твои дети, преступят иной закон, не угодный им, как тебе этот. Тебя ослепила показная любовь лицемерной девушки, а твоих мальчиков может ослепить ну хотя бы блеск денег. Зачем противиться своим желаниям и руководствоваться добродетелью, ежели это тебе мешает? Всегда найдутся люди, думающие также, как ты…
— Ну, матушка, это же совсем разные вещи! Ведь я спрашивал вас, причиню ли кому-нибудь зло, пострадает ли кто, будет ли обманут, если я найду путь к своему счастью?
— Вовсе не обязательно совершить нечто бесчестное, чтобы впасть в великий грех и вызвать общее возмущение. Ты вопреки праву и обычаю берешь в жены женщину только потому, что она тебе нравится, а дети твои, следуя твоему примеру, возьмут где-нибудь вопреки праву и обычаю слиток золота, потому как и он им тоже приглянется. Где ты проведешь границу в намерениях людских и действиях? Нет, Антош, нельзя, чтобы сегодня, как ты итого хочешь, справедливым почиталось одно, а завтра — совсем другое; нельзя, чтобы один признавал какой-либо закон или обычай, а другой бы и слышать о нем не желал. Над нами должно быть нечто более высокое, чем наша грешная воля, колеблющаяся словно тростник над водой, мир должен покоиться на чем-то более прочном и возвышенном. Христианин называет это добродетелью, и мы все как один обязаны придерживаться ее, чего бы это нам ни стоило, ежели не хотим погрязнуть во грехе. Куда бы зашли люди, что сталось бы со всеми нами, ежели бы каждый поступал так, как проповедуешь ты? Что бы ты сам сказал мне сейчас, ежели бы я всегда поступала согласно своей прихоти, а не по установлению божьему? Чтобы не пришлось тебе называть отцом чужого человека, чтобы не нарушить верность своему покойному супругу, я отвергла того, кто был мне люб больше твоего отца. Ныне впервые признаюсь тебе в этом. Я тоже была тогда молода. Еще моложе тебя, но разумнее, а ведь ты считаешься самым уважаемым человеком в наших горах. Господь свидетель, как тяжко мне было, и все же я пересилила себя. Трудная тогда настала пора, хлебнула я горя и нужды, пришлось отдать тебя, единую свою утеху, в услужение, но я прогнала посланца управляющего, хотя тот предлагал мне за любовь вольготную жизнь, достаток, обеспеченное будущее для тебя. Ну кому бы я причинила вред, приняв его предложение? Никому! А ради тебя мне, право же, не стоило так заботиться о своем добром имени, теперь-то я вижу — для тебя оно что мыльный пузырь…
— Матушка, сейчас вы проявили большую жестокость, чем, наверно, сами хотели…
— Что скажут дети твои, когда наберутся разума? Неужто, думаешь, ни разу не попрекнут, что, мол, ты навеки отнял их у кровной матери, что лишил их родины и веры?
— Когда они наберутся разума, то поймут, что вынудило меня так поступить. Они достаточно узнали свою мать, чтобы понять, чего стоят ее родительские чувства, и видели, как вела себя та, кого они почитают своей воспитательницей…
— И кого они поведут от дверей костела в позорном мешке…
— Бога ради, матушка, перестаньте меня мучить. Что делать Сильве у дверей костела?
— А ты думаешь, ей позволят иначе покинуть общину, хотя бы даже любому было известно, что она чиста, как ангел? Я выведала все у старосты и теперь знаю: коли вы намерены где-то в другом месте сочетаться браком, то бежать тайком не сможете. Ты не скрываешь своего умысла, даже бахвалишься им. Но кто хочет быть принят в лоно другой церкви, должен представить свидетельство своей церкви, что отрекся от нее и что его отречение принято. Да что я тебе толкую, ты не хуже меня знаешь: не одному тебе, и Сильве придется явиться в приход и заявить о своем отступничестве. И разве не объединятся против вас, дабы не было дурного примера для других, и община и господа со старостихой? И правильно сделают: надо отбить у людей охоту подражать вам. Когда пройдет слух, почему Сильва отказывается от веры, вот увидишь: ее покарают, как совратительницу и блудницу. И только после этого отдадут тебе…
— Но этот незаслуженный позор убьет ее! — в отчаянии воскликнул Антош.
— Вот уж чего можешь не бояться! Как я примечаю, она готовится к публичному поношению, словно к празднику. В этом она проницательней тебя, предвидит заранее, догадывается, какое унижение ее ожидает. В этой девчонке сидит злой дух, из хитрости она сумела попридержать его в себе, а сейчас он снова вырвался наружу. На беду свою пригрела я ее, змею подколодную, да сама же и свела вас! И я еще должна быть благодарна ей за коварные услуги! Втерлась ко мне с ложью на языке и безо всякого стыда присушила тебя. А натешится тобой — другого присушит и за грех не сочтет. Ведь после того как примет она новую веру, все это будет дозволено… Опомнись, Антош, не доводи свою мать до отчаяния… Вспомни, что я говорила тебе, когда ты мальчиком хотел протянуть руку за плодами из чужого сада! Теперь ты замыслил еще худшее, и я…
— Нет в вас жалости, матушка! — простонал Антош, закрывая лицо, чтобы не видеть ту молчаливую водную гладь, на которую мать указала ему тогда, прося запомнить место, где искать ее, ежели он совершит когда-нибудь подобный поступок.
— А сам-то ты имеешь ко мне хоть каплю жалости?
— Будьте же милосердны, я привязан к ней всей душой. Никогда прежде не ведал я любви, пока не заглянул в эти бесценные глаза… Ее первую я назвал невестой по велению своего сердца… Нет, не могу от нее отступиться, скорее лишу себя жизни… Моя жизнь еще в моей власти, матушка, как ваша — в ваших руках…
Теперь мать закрыла лицо, устрашенная словами сына.
— Вот удивилась бы Сильва, — продолжала она после долгой паузы несколько примирительней и мягче, — когда б узнала, какой дорогой ценой готов ты платить за нее, и как бы безрассудна она ни была, наверняка сочла бы себя недостойной стольких жертв. Своим незрелым умом она даже не способна охватить всех последствий шага, который ты намерен совершить. И чем могло привлечь тебя этакое немудрящее существо, девушка, служившая мишенью для насмешек парней, не раз из-за своего буйного нрава выставлявшая себя на посмешище? Нет, Антош, то, что называешь ты любовью, не более чем кратковременное увлечение; ты в силах его превозмочь, ежели только захочешь. Минуту назад ты упрекнул меня, что я не предостерегла тебя от неравного брака, что из чрезмерного стремления к добродетели не пожелала, чтобы ты нарушил слово. Так вот, ныне я предостерегаю своего сына от греховного союза, унизительного для него, и призываю нарушить обещание, к которому побудило его польщенное тщеславие. И не диво: ему отдала свое сердце такая необыкновенная девушка, доселе и слышать не желавшая о мужчинах! Поверь, ее самоотверженность не более чем расчетливость грубой страсти. Коли бы она и верно испытывала к тебе возвышенную любовь, разве не отказалась бы она от тебя при первой мысли о страданиях, которые ты должен ради нее претерпеть. Ты не захотел стать игрушкой потерявшей голову женщины, не дай же необузданной девчонке превратить тебя в игрушку. Она не может иметь на тебя прав, и у тебя перед ней нет никаких обязательств.
— Странно вы рассуждаете, матушка. Вы не замечаете, что ваша добродетель как две капли воды похожа на все пороки, в которых вы меня вините? Упрекаете меня в неблагодарности и непостоянстве и тут же доказываете, что обещания, данные в самую святую минуту жизни, ровным счетом ничего не стоят; уговариваете, чтобы за любовь я платил предательством, за доверие — обманом, за преданность — черной неблагодарностью, чтобы я лишился всякого понятия о чести. Зато я должен пощадить виновницу всех моих несчастий и считаться с толпой безразличных мне людей, заботясь лишь о том, как бы, сохрани господь, не потревожить своей смелостью ленивое спокойствие их душонок. Вы приравниваете меня чуть ли не к преступникам и тут же советуете ограбить беззащитную девушку — единственного искреннего друга, отнять у нее веру в меня и прогнать в награду за ее бесчисленные благодеяния. Вы без тени смущения отрицаете все ее добродетели, которыми некогда сами же весьма охотно пользовались. Ах, матушка, матушка, как часто я задумывался: что за странные вещи человеческая мудрость и справедливость! Как произвольно обращаются с ними даже лучшие из нас. Нет, от истинной мудрости и справедливости мы еще очень далеки, до сей поры ни вы, ни я не удостоились познать их. В противном случае разве могли бы мы, мать и сын, так жестоко упрекать один другого, так упорствовать и при всей любви друг к другу не добиться согласия, не пойти на уступки?..
— Что ж, я вижу, говорить нам больше не о чем.
Антош, не отвечая, отвернулся от матери.
Ировцова встала, пошла к дверям, уже не гневно и оскорбленно, а печально, низко склонив седую голову. Сын остался неподвижен, но этот сильный мужчина дрожал как осиновый лист. Еще мгновение — и он, непримиренный, расстанется с матерью на всю жизнь. Возможно, он видит ее в последний раз…
— Антош, — вновь послышался голос матери, — я кощунствовала, угрожая тебе, что буду искать смерти, ежели ты не подчинишься… Я не сделаю этого… И так на плечи твои легло слишком тяжкое бремя. Не стану припоминать тебе и твоих непочтительных слов — ты произнес их в порыве страсти. Только в одном, прошу, послушайся меня: хоть на краткий миг вспомни могилу отца. Неужто ты позволишь обесчестить ее, любому прохожему дашь право с презрением пнуть ее ногой и сказать: «Глядите, здесь гниет отец того проклятого вероотступника, что накликал позор на нас и на детей наших… Развеем же прах его по всему свету, ибо лишь грешник мог породить столь великого грешника…»
Антош вскричал так страшно, что мать, похолодев, подумала: это его последний час, смерть приближается к нему. Память об усопшем отце, чем однажды, много лет назад, она уже смирила бурю в его крови, не померкла и была столь же священна и дорога для взрослого мужчины, как некогда для мальчика. Он хотел воспротивиться властным мыслям о сыновнем долге, но тщетно: они обрушились на него так сокрушительно, с такой силой, что в эту минуту он уже не видел перед собой ничего, кроме попранной и с позором разрушенной отцовской могилы, над которой возносилась любимая, оскорбленная им тень.
— Матушка, матушка! — воскликнул он наконец душераздирающим голосом. — Вы победили! Радуйтесь, коли можете! Сегодня мой отец будет вознагражден за то, что даровал эту горькую жизнь; вознаграждены будете и вы за то, что выпестовали меня, что отвергли ради меня того, кто был любим вами больше моего отца, что вопреки своей бедности сохранили доброе имя. Возвратитесь же к Сильве и скажите ей, что я величайший лжец и трус, что ложью было каждое мое слово, обращенное к ней. Пусть больше не верит никому на свете, пусть никогда больше не знает сочувствия к ближнему, ибо ни один, да, ни единый червь, носящий имя человека, того недостоин. И попросите ее: пусть не пытается смягчить мое сердце. Я прогоню ее с порога, коли она здесь появится… даже если буду знать, что для меня это равносильно смерти. Ведь я стал добродетельным, как вы того желали. Вы довольны? И детям своим запрещу упоминать при мне ее имя. Теперь я поступаю в согласии с истинной справедливостью? Послушайте меня, матушка, еще только минутку, прежде чем уйдете, гордясь своей и моей победой. Если то, как я сейчас поступаю, добродетельно и если мир покоится на такой справедливости, пусть он лучше низвергнется в те глубины, которых вы так страшитесь, — он прогнил изнутри, а на поверхности его торжествует безумие… Такого мира не жаль, а нас — тем более…
[10] Деревня, жители которой пользовались когда-то дурной славой. (Прим. автора.)