С этими словами Антош рухнул наземь и зарыдал, как малое дитя.
Но Ировцова не пролила слез вместе с ним. В первый раз за этот день ее не тронули страдания сына. Она думала только об одном: поскорее вернуться домой и передать господам, что благодаря ее вмешательству между супругами все останется по-прежнему.
Спеша навстречу матери Антоша, Сильва не шла, а летела. Из уст трактирщика она услышала поистине ангельскую весть. Ей заранее был известен ответ, который принесет Ировцова от сына, но не терпелось поскорей услышать его. Ни тени сомнения, что Антош может поколебаться, а тем более принять иное решение, не закрадывалось в ее душу. Ее вера в каждое слово Антоша была тверда, как скала. Да и совместные их намерения она считала настолько справедливыми, что почти не сомневалась — Ировцова их одобрит, как только сын посвятит ее в свои планы. Сильва надеялась, что уже сегодня старушка обратится к ней со словами «дочь моя» и скажет, что она решила вместе с ними отправиться в новое отечество — к их домашнему очагу. Не боялась она ни гнева господ, о котором упомянул трактирщик, ни противодействия членов общины, ни неизбежной мести старостихи. О препятствиях, трудностях и ожидающем ее в недалеком будущем унижении она и думать не хотела. Беспокойство и нетерпение, преследовавшие Сильву в последнее время, вдруг отступили; теперь, когда решающая минута была близка, на смену им пришла жажда подвига. Сильва вовсе не была такой уж простушкой. Она знала, что ей грозит, но не только готова была все стерпеть, все выдержать во имя любви к Антошу, а еще радовалась, что сможет доказать эту любовь, с улыбкой на устах перенося все — даже публичное поругание. Пусть, пусть старостиха потребует для нее из ревности такой же кары, что некогда постигла жену кузнеца! Только на миг, только в шутку попробовала она представить себе, как было бы ужасно, если бы Антош поручил передать ей, что все должно остаться по-старому. Но от этого у нее сразу же странно закружилась голова, а мысли бестолково заметались, словно летучие мыши под куполом костела, — однажды она залезла нарочно повыше, чтобы их спугнуть.
«Ужас какой! — подумала она. — Так, верно, чувствуют себя безумцы. Да, да! Я бы просто ума решилась, если бы Антош оттолкнул меня, если бы мне пришлось жить как прежде. И уже никто бы мне не помог».
Но сразу же улыбнулась и упрекнула себя, что только зря портит такой прекрасный вечер. А вечер был и вправду хорош, лучше даже, чем тот сочельник, когда из сердца Антоша пробился первый нежный побег любви, побег, из которого выросло столь пышное дерево. Сегодня природа была исполнена такой же тишины и святости, и сегодня все небо искрилось звездами, но лед, по которому они с Антошем шли тогда, превратился теперь в сплошной цветник. Все на земле цвело и распускалось, и точно так же все цвело в душе Сильвы. Все вокруг дышало миром, на серебрившихся от ночной росы лугах не шелохнулся ни один стебелек, леса спали так сладко, что не издавали во сне ни единого вздоха, только ручей, вдоль берега которого она шла, чуть слышно смеялся, будто вторя ее ликующему сердцу. Сильва раскинула руки, готовая обнять весь мир.
Девушка словно бы летела на крыльях счастья. И вдруг остановилась. Она дошла до развилки, где у окрашенного в красный цвет креста сходились две тропинки. Одна мирно вилась среди лугов, спокойно поднимаясь от города в горы, другая — более короткая, но зато более крутая — вела напрямик через густой лес. По какой из них пойти, чтобы не разминуться с Ировцовой? Лесом? Но не побоится ли старушка идти ночью путем, который и днем-то не слишком приятен? Так, значит, лугами? А ну как эта дорога покажется ей чересчур далекой? Конечно же, она захочет поскорее, добраться домой.
После кратких раздумий Сильва решила не ходить дальше, а обождать Ировцову здесь, чтобы наверняка избежать ошибки. Не могла же она задержаться там надолго, подойдет с минуты на минуту. Зная, что трактирщик с нетерпением ждет окончательного ответа, дабы сообщить господам, она вряд ли останется ночевать у сына. Сильва сошла с тропы и сделала несколько шагов к опушке леса, чернеющего сразу же за крестом. Отсюда она могла издалека увидеть и окликнуть старушку, сама же оставалась незаметной для прохожих. Впрочем, Сильве нечего было опасаться, что ей будут надоедать поздние путники, — люди предпочитали избегать этого места; по собственной охоте сюда, верно, никто не заглядывал. Говорили, будто тут появляется дух покойной графини, той самой, что из ревности прокляла мужа. По слухам, как раз здесь она произнесла свое проклятие.
Не ведавшая суеверного страха Сильва спокойно прошла мимо креста и села под ближайшей елью. Испытывая блаженную усталость, она прислонилась головой к стволу и пожелала в душе, чтобы Ировцова не приходила подольше, — девушка готова была грезить здесь хоть ночь напролет… А ведь раньше она так не любила бездействия, пустых размышлений. О покойной графине она и не вспомнила. Словно угадав ее желание, Ировцова не появлялась, и Сильва без помех переживала первые сладостные мгновения счастья.
Она не знала, сколько времени просидела так, погруженная в свои мысли, как вдруг ее вывели из раздумья странные звуки. Она подняла голову. Слух ее различил приближающиеся шаги, но не торопливые, а медленные и тяжелые. Ировцова так не ходила. Тем не менее Сильва решила встать и посмотреть: может, это все же она и просто ее походка отяжелела от усталости? Шаги неожиданно смолкли. Воцарилась тишина.
Лес по-прежнему безмятежно дремал, но Сильва уже не чувствовала себя покойно. Больше не слышалось ни шороха, но она знала: поблизости кто-то есть. Непонятная душевная подавленность овладела ею. Сильву не пугала мысль, что она одна глухой ночью в лесу, возможно, всего в нескольких шагах от недоброго человека. Иной, никогда ранее не изведанный ею страх стеснил грудь. Она вдруг стала бояться чего-то, чему не находила имени. Сердце стучало; над ней словно бы нависла мрачная туча; казалось, кругом разливается духота, не хватало воздуха. Сильва хотела посмеяться над непривычным для нее волнением: ведь незадолго до этого, представив, что испытывает человек, теряющий рассудок, она так же вот испугалась, а потом смеялась над собой.
Но теперь она не в силах была улыбнуться. Поблизости вновь послышались какие-то звуки; на сей раз это не были приближающиеся шаги, не был это ни шелест ветвей, ни жужжание ночного насекомого, в чем она пыталась себя уверить, старательно напрягая слух, — нет, то было что-то особенное, чего она не могла определить, хотя вслушивалась всем своим существом. Наконец Сильве почудилось, что до нее доносятся приглушенные звуки человеческого голоса.
Она стала слушать с еще большим вниманием. Что бормотал этот таинственный голос? Из чьей груди он исходил? Порой ей казалось, будто она вот-вот его узнает, порой он напоминал скорее голос животного, чем человека; он звучал то трогательно и моляще, то яростно и грозно. И все же голос, так встревоживший ее, принадлежал человеку! Неожиданно Сильва стала различать отдельные слова и даже фразы. Но что за странные фразы! Без ладу и складу, совсем не похожие на человеческую речь. Иногда можно было уловить обрывок с какими-то признаками смысла, но сразу вслед за тем звучало нечто совершенно бессвязное.
Долго сидела Сильва, подавшись вперед, с бьющимся сердцем вслушиваясь в загадочные звуки, сгорая от лихорадочного любопытства, но наконец больше не могла себя обманывать: в нескольких шагах от нее кто-то читал «Отче наш», «Богородица, дева, радуйся» и «Верую», но только сзаду наперед.
Сильва облегченно вздохнула: очевидно, это какой-нибудь убогий юродивый, перепутавший день с ночью и пришедший помолиться к кресту. В округе было несколько таких бедняг; обычно Сильва мало обращала на них внимания, но в этот миг она поняла всю глубину их несчастья, и глаза ее увлажнились.
Сильва справилась со своим волнением, но не могла избавиться от неотступной мысли о безумце, молитвы которого она слышала. Эта мысль нарушила едва обретенный сладостный покой, внезапно вырвала душу девушки из золотого потока счастья, убаюкивавшего ее всего несколько мгновений назад. Тщетно пыталась она по-прежнему ткать радужную ткань пленительных надежд — нет, ничего не получалось. Внимание ее все время приковывала сумятица приглушенных звуков, невольно она следила за перевернутыми наизнанку фразами, доносившимися в ее рай словно бы из преисподней, ловя в них редкие проблески смысла. Трижды — отметила она про себя — прочел помешанный на свой особый манер эти молитвы и смолк.
Сильва почувствовала облегчение оттого, что рядом больше не звучал этот замирающий, потусторонний голос, заставлявший ее с ужасом воображать, что сейчас происходит в голове несчастного и происходило до того, как все там настолько перемешалось, что бедняга стал принимать ночь за день, конец за начало, бессвязное бормотание за молитву. Кто он, этот несчастный? Мужчина или женщина? Если это женщина, Сильве нетрудно было догадаться, отчего затмился ее разум… Девушка преисполнилась жалости, она все больше и больше утверждалась в мысли, что сердце, молящееся неподалеку от нее, ограблено и лишено самого драгоценного своего сокровища, — и вместе с тем не понимала, на чем основано ее предположение. В эту минуту она готова была отдать половину своих надежд, если бы могла этим исцелить рану, кровоточащую близ нее. Полная сострадания к мукам несчастной, отвергнутой, оскверненной любви, она стыдилась своего блаженства, сознавая, что рядом чье-то сердце содрогается от страшной пытки. Ах, каждый звук того голоса падал жгучим упреком, проклятием, кровавой слезой на ее склоненное, спрятанное в ладонях чело… И ручьи соленой влаги хлынули из ее глаз.
Наконец она вновь вскинула голову, желая взглянуть на существо, неведомая судьба которого пробудила в ней такое сочувствие, что она забыла о себе. Сильва встала, укрывшись за деревьями. В поисках таинственного существа взгляд ее упал на крест — и она содрогнулась от ужаса. Как раз в это мгновение возле креста поднялась с колен высокая темная фигура в странном одеянии, напоминающем саван…
Девушка почувствовала, как в жилах ее стынет кровь.
Фигура приблизилась к кресту, ступила ногой на его основание, выпрямилась во весь рост (в эту минуту она показалась Сильве огромной) и дерзко ухватилась одной рукой за перекладину. Удержав равновесие, она ухватилась за перекладину и другой рукой, и повисла на кресте, как распятая. Человек это или привидение? Может, это покойная графиня или какая-нибудь другая — еще живая — грешница? У Сильвы подкосились колени.
Внезапно налетел легкий ветерок и растрепал волосы таинственной фигуры. Ночь была ясная, и волосы реяли в воздухе, как траурная вуаль, длинные, чуть не до самой земли, темные и густые. То были волосы женщины. Сердце Сильвы пронзило как молнией; она узнала их. Только у одной женщины во всей округе были такие длинные черные волосы. Она нередко хвастливо расчесывала их перед Сильвой… Девушка хотела крикнуть, но судорога перехватила горло, свела рот. Она не в силах была разжать губ, не могла отвести глаз от креста.
Снова зазвучал голос, и Сильва, от ужаса превратившаяся в лед и камень, услыхала, как в ночи гулко раздаются слова:
— Остановитесь! — воскликнула Сильва и, опомнившись от потрясения, бросилась к кресту. — Остановитесь! Антош останется с вами!
Глухой крик был ей ответом. Фигура сорвалась с креста и, увлекая за собой Сильву, тяжко обрушилась наземь.
Когда Ировцова увидела старостиху и ее служанку, ни одна из них не подавала признаков жизни. Испуганная старуха позвала на помощь людей, и обеих отнесли в усадьбу.
На следующий день странная, невероятная новость облетела все горы. Люди говорили, будто бы Антош Ировец собирался развестись с женой, бросившей дом и детей, чтобы только не ухаживать за больными, а та отомстила ему за это унижение, прокляв его на красном кресте, что стоит на развилке двух троп. Говорили еще, что Сильва шла навстречу матери Антоша, которая отправилась в город, чтобы примирить сына с женой, и случайно оказалась у креста.
Возбужденному мозгу старостихи девушка представилась дьяволом, пришедшим по ее душу, и она так перепугалась, что теперь была близка к смерти. По слухам, умирала и Сильва.
Вскоре стало известно, что молва не лгала: через несколько дней старостиха и вправду умерла, а Сильва все еще лежала словно покойница. С той минуты, как ее подняли в лесу, она не шевельнулась. Поведение старостихи все ей разъяснило.
Когда в своей усадьбе, среди оторопевшей прислуги, старостиха очнулась от обморока, то все еще продолжала воображать, будто висит в саване на кресте, и бормотала заклятие, которому научилась у Микусы. Убедившись, что все волшебные средства знахаря, с помощью которых она надеялась приворожить к себе Антоша и вновь пробудить в нем любовь, бессильны, старостиха решила отомстить мужу, как отомстила в былые времена покойная графиня. Но теперь она с криком ужаса всякий раз прерывала заклинание на том месте, когда перед ней возникла Сильва. Несчастная пыталась отогнать злого духа крестом и молитвами и в отчаянии требовала святой воды, уверяя всех, что она добрая христианка, и щедро давала деньги на службу, свечи и прочие угодные богу дела. В доказательство она все пыталась прочесть вслух «Отче наш» и «Верую», но не могла вспомнить их иначе, как сзаду наперед. Убедившись, какой грешницей оказалась их хозяйка, все служанки в страхе разбежались; по той же причине соседки сторонились ее дома, и, верно, после смерти некому было бы закрыть ей глаза, если бы не Ировцова. Та доглядывала за усадьбой, ухаживала и за хозяйкой и за служанкой. Возмущение против старостихи было столь велико, что хоронить ее во избежание скандала пришлось ночью. Соседи только радовались за Антоша: в порыве злобной ненависти она сама развязала ему руки. А Сильва — невинная причина смерти старостихи и невинная жертва замышлявшейся мести — вновь снискала общее сочувствие. Никто не подозревал, что в этом печальном событии она играла еще и совсем иную роль.
Прошло много недель, прежде чем Сильва оправилась от телесной и душевной апатии, в которую впала после случая у креста. Но молодость и сила в конце концов взяли свое, воскресив в ней сломленный дух.
Когда Сильва настолько поправилась, что могла сама ходить по горнице, она стала молча собирать свои вещи и связывать их в узел.