— Община выдает замуж и женит молодых людей? — удивилась Сильва. — Вот не знала! Ведь многие будут связаны с теми, кто им, возможно, не по сердцу. А как же быть, коли парень вообще не хочет жениться, а девушка — выходить замуж?
— Оставаться холостым не разрешается. Парень должен выбрать одну из трех девушек, девушка — одного из трех парней…
— Но это просто жестоко! — сердилась Сильва. — А ежели ей не нравится ни один из многих сотен?
— Как, например, тебе? — вмешалась Ировцова. — Я очень хорошо понимаю, почему охрановские матери позволяют отнять у себя детей и передают их на воспитание в школы. Девушки, что вышли замуж по приказу, никогда не смогут быть настоящими женами, а жены, что в любую минуту готовы бросить мужей, не способны и детей своих любить как следует. Они им безразличны, точь-в-точь как мужья. Чему дивиться, коли тамошние мужчины легко ко всему относятся, им-то, мужчинам, бог дал совсем иную кровь, чем нам. Но чтобы этак поступали женщины! Представляю, каковы они! Наверняка сплошь франтихи да лентяйки, ничего, поди, не делают, только щеголяют нарядами…
— Ошибаетесь, — возразила Сильва. — В Охранове даже по воскресеньям и в праздники женщины одеваются совсем просто и все на один манер: серое платье, закрытое до самого горла, и белый чепец. Девушка завязывает чепец розовый лентой, замужняя женщина — ярко-красной, вдова — синей. На улице они никогда не показываются. Лишь по воскресеньям их увидишь в костеле. Танцев да ярмарок там и в помине нет. Служанок никто не держит, каждый вечер матери сами вывозят детишек в плетеных колясках за городскую черту. Вокруг города вдоль всех дорог длинными рядами посажены раскидистые липы. Днем женщины заняты по хозяйству или плетут тонкие кружева, которые тоже отдают общине для продажи…
— Куда же эти люди девают такое богатство? Слыхала я, они ведут большую торговлю полотном, каждый год это должно приносить уйму денег.
— Почти во всех частях света у них приобретены значительные земельные владения, — объяснил Антош, — и повсюду они создают новые поселения. Что ни год выкупают в Америке негров из рабства, даруют им свободу и достойных принимают в общину…
— А еще пьют и едят столько, что того и гляди лопнут, — съязвила Ировцова, не способная признать за еретиками и малой толики добродетелей.
Сильва расхохоталась.
— Спросите лучше у моего дядюшки, он вам порасскажет, как они предаются чревоугодию да пьянству, — давясь от смеха, заговорила она. — Приехал он туда раз и остановился на обед в трактире. В два глотка осушил кружку пива — горло-то с дороги пересохло — и потребовал вторую. «Вы свое уже получили, — преспокойно отвечает трактирщик. — Больше одной я не наливаю». И не налил, как дядя ни чертыхался. Выскочил дядя из трактира и бросился искать другой, но другого трактира не оказалось во всем городке. Тогда он вернулся и предложил трактирщику хоть в картишки перекинуться, пока накормят и напоят лошадей. Но трактирщик в ответ, что-де в карты играть не умеет, в глаза их не видывал, да и не только он — любой из его единоверцев постыдился бы тратить время на это пустое занятие…
Тут уж Ировцова не могла удержаться, чтобы не похвалить охрановцев.
— Вот это мне нравится, вот это мудро и похвально. Такой порядок следовало бы завести и в наших трактирах. Тогда бы у нас не было столько пьяниц да нищих. Кружка для утоления жажды, и ни каплей больше. Хочешь развлечься доброй беседой, нет надобности без конца смачивать горло. Ни к чему, кроме болезней, это не ведет. Да всегда ли придерживаются сами охрановцы этого полезного обычая, не только ли для стороннего глаза? Странным образом переплетаются у них заблуждения с истиной…
— Заблуждения, матушка, — точно тень человека, они всюду крадутся за ним, и не в одном Охранове. Но я охотно забываю про все заблуждения охрановцев, когда слышу, как они обращаются друг к другу «брат» да «сестра». Если бы так было на целом свете, можно бы жить второй раз. Несогласие меж людьми, корыстолюбие, алчность, злоба нередко по ночам лишают меня сна. А причина столь печального положения вещей чаще всего в жажде богатства. В Охранове этого порока нет и в помине…
Последние слова Антош произнес с такой горечью, что Ировцова поскорее перекрестила себя и сына и поспешила закончить разговор, принявший, по ее мнению, опасный оборот.
— Я никого не намерена осуждать, — наставительно сказала она, — и потому не берусь утверждать, что лицемерие распространено среди охрановцев сильнее, чем повсюду. Но я уверена, что в добродетелях они далеко уступают нам, пастве церкви, единственно несущей людям спасение. Как не согласиться с Сильвой: мерзко они поступают, выдавая замуж и женя свою молодежь, словно у нее нет ни сердца, ни души, а этот их развод — уж просто срам. Какая уж тут добродетель, коли один из супругов еще при жизни другого вправе помышлять о новом браке? Что это за религия, ежели она не учит человека самоотречению во имя бога? Господь нам повелел: «Да обладает каждый одной лишь женщиной, одним мужчиной, и да не развяжет он того, что связано мною, покуда не развяжу я сам». Они же связывают без рассуждения и совести, развязывают и вновь связывают себя лишь в угоду похоти. Насколько же возвышенней наша вера! Только сравнивая ее с другой, вижу, что она — венец всего сущего, единственно истинная вера. До чего же, к примеру, святое дело наши монастыри. Там ты еще на этом свете отрекаешься от всего земного, живешь лишь богом единым. Я видела всего один монастырь, но до самой смерти его не забуду. Послушай, Сильва, я тебе о нем еще не рассказывала, ты ведь любишь знать, что бывает на свете. Как-то в канун святого Яна отправилась я в первый раз паломницей в Прагу, да по дороге упала и вывихнула плечо. Привели меня в монастырь к альжбетинкам. По пути я вся тряслась не столько от страха, что мне станут вправлять руку, сколько со стыда, что ко мне прикоснется чужой мужчина — лекарь. Вступила я в большую белую залу, где было много непонятных вещей, и расплакалась навзрыд. Тут входит женщина в черном платье, на голове — белый платок. Лицо бледное и какое-то просветленное. И говорит она мне ласково: «Не бойся, бедняжка, я постараюсь не причинить тебе лишней боли». С этими словами она взяла меня за локоть своей нежной рукой, в которой, однако, оказалось больше силы, чем у троих мужчин, и не успела я опомниться, как плечо мое было вправлено и перевязано. Из-за сильной лихорадки пришлось провести там несколько дней. Я с радостью осталась, мне и вообще-то не хотелось оттуда уходить. Не будь у меня дома маленького Антоша, я бы насовсем осталась там служанкой. Лежала я и все дивилась этим святым женщинам: они ухаживали за нами, бодрствуя днем и ночью, с безмерным терпением помогая людям. Не сторонились самых ужасных ран, заразы, не боялись смерти. Утешали умирающих в их последний час, обряжали их, словно сестры родные, перед тем как положить в гроб, и все в безвестности, во имя одной лишь завещанной богом любви к ближнему. Никто не знает их имен, никто о них никому не рассказывает. «Вот истинно праведная жизнь, — думала я не раз, — а мы, сея да собирая урожай, живем лишь вполовину, не помышляя ни о чем, кроме хлеба насущного».
— Ах! — задумчиво вздохнула Сильва, когда взволнованная воспоминаниями старушка умолкла. — По мне, это не жизнь, а смерть. Заживо схоронить себя меж четырех стен, видеть одни болезни да нищету! Хоть и хорошо это, что есть на свете люди, думающие лишь о служении ближнему, да, видать, в моих жилах течет иная кровь. Я бы ввек не свыклась с тамошней жизнью…
— Тому, кто желает приносить людям пользу, не обязательно идти в монастырь, — возразил Антош. — Таким же ангелом-хранителем, как эта монахиня, может стать любая женщина везде и всюду. Помимо телесных, на свете есть множество других ран, которые тоже нужно кому-то врачевать, — добавил он, и, поймав его взгляд, Сильва радостно вспыхнула. Но тут же все замерли и стали прислушиваться: внизу, в деревне, звонили к полночной мессе.
— Ни за что бы не поверила, что уже двенадцатый час, — удивилась Ировцова.
— Как дети попадут домой? — озабоченно спросил Антош, в душе упрекая себя, что так долго не вспомнил о них: во время разговора мальчики тихо уснули среди игрушек.
— Очень просто, — решила Сильва, — я возьму на руки одного, а вы — другого. Поможете мне донести их до усадьбы и вернетесь сюда. Об остальном я сама позабочусь.
Не ожидая, пока Антош выразит согласие, она принялась закутывать детей в теплые платки. Сильва торопилась, чтобы не оставить дом без присмотра, — ведь скоро все отправятся в костел. Она тоже была смущена: как могло статься, что во время разговора она потеряла счет времени…
Ировцова успокаивала Сильву: мол, они доберутся до дому еще прежде, чем церковный колокол начнет звонить в третий раз. Хотя вдова не верила в злых духов, все же она окропила уходящих святой водой из кропильницы. «Береженого бог бережет», — заметила она, когда Сильва стала протестовать, что-де в этом нет нужды, потому как нынче злым духам заказано подступаться к людям.
Антош вышел из дома первым, чтобы прокладывать в снегу дорогу. Он нес старшего сына и время от времени оглядывался на Сильву. Она шла следом за ним, держа на руках младшего. Чтобы согреть ребенка своим дыханием, девушка низко надвинула на лоб шерстяной платок. Она ласково прижимала мальчика к себе, и Антош невольно вспомнил картину в костеле, изображающую бегство в Египет. С такой же радостной добротой смотрела Сильва на его спящего сына.
Они спускались с Ештеда в деревню по той самой тропе, по которой всего несколько часов назад с невыносимой печалью в сердце шел Антош. Как изменилось все с тех пор! Ему казалось, будто за всю свою жизнь он не пережил столько, сколько за один этот сочельник. Вечер растаял, как сон, но в нем таилась целая вечность. Был ли он, Антош, когда-нибудь раньше молод? Нет, молодость его началась только в эту ночь…
Стоял сильный мороз, снег скрипел под ногами запоздалых путников, но разгоряченный лоб Антоша овевали весенние ветры. На небе и на земле все искрилось; звезды светили над их головами, а внизу сверкал снег. Они шли под ясным небом и словно по небу. Издалека долетал звон колоколов, возвещая людям с чистым сердцем, что в этот святой час родился светоч мира. Торжественный покой был разлит на земле и на небесах, торжественный покой воцарился и в душе Антоша.
До усадьбы дошли, не проронив ни слова. Антош молча передал Сильве и второго своего сына.
— Будешь ли им всегда матерью, будешь ли всегда дочерью для моей матушки? — прошептал он.
Ответом ему были слезы радости в ее глазах.
Так дуйте же, вражьи ветры, обжигай, коварный мороз, крепче держи в ледяных своих ручищах бедную скованную землю, — все равно, вероломная зима, весны ты у нее не отнимешь. Выглянет однажды солнышко, прогреет ее грудь, и чем старательней ты, завистница, пытаешься ее умертвить, тем могущественней будет пробуждение. Тысячи почек вдруг лопнут с торжественным звоном, тысячи цветов запылают румянцем утренней зари, тысячи жаворонков в тысячи серебряных горл зальются ликующими песнями счастья…
Так властвуй же, лицемерный свет, осыпай завистливыми угрозами, крепче держи в ледяных своих оковах бедное человеческое сердце, — весны ты у него все равно не отнимешь. Выглянет солнышко, прогреет его до самых глубин, и чем ожесточенней, чем ревнивей ты старался умертвить это сердце, тем могущественней будет его внезапное пробуждение. Тысячи почек вдруг лопнут в нем с торжественным звоном, тысячи цветов запылают румянцем утренней зари, тысячи жаворонков в тысячи серебряных горл неожиданно зальются ликующими песнями счастья…