— Ну-ка, скажи, Сильва, думала ли ты, когда высекала огонь, кого приманишь свечой к нашему ужину? — приветливо обратилась Ировцова к девушке.
Антош раздраженно смолк. Везде и всюду сегодня была эта Сильва! Неужто нельзя от нее избавиться? А он-то горячо благословлял мать, зажегшую, как он полагал, для него звезду надежды. И вот поди ж ты — оказывается, его заманила сюда лукавая Сильва! Какая насмешка судьбы!
Вместо ответа Сильва стала подавать на стол. Сначала грибной суп, потом пшенную кашу, которая чуть было по ее вине не пригорела в духовке, за ней ватрушки, горох и, наконец, маковое молоко. Затем пришел черед рождественских булок, яблок и орехов. Разрезав первое яблоко, каждый поинтересовался, расположены ли семечки звездочкой, расколов первый орех — полюбопытствовал, белый ли он внутри, чтобы знать, проживет ли следующий год в добром здравии. Дети и взрослые улыбались: всем судьба дала благоприятный ответ.
За ужином Сильва внимательно следила, чтобы ни одна крошка не упала на пол. Когда все поели, она осторожно сняла скатерть и вышла в сад, чтобы рассыпать там остатки ужина. Мальчики убежали вместе с ней.
Антош воспользовался минутой, чтобы наконец спросить у матери, почему Сильва оказалась у нее и что ей нужно. Ведь она здесь распоряжается, словно член семьи. В течение всего ужина он с величайшим раздражением подмечал, как доверительно обращается с Сильвой его мать, как привязаны к ней дети. Он ел, не ощущая вкуса еды. Ради такого удовольствия, право же, не стоило ехать издалека.
— Ежели бы Сильва только могла догадаться, что ты приедешь сегодня и заглянешь сюда прежде, чем в усадьбу, ты наверняка бы ее у меня не застал, — отвечала Антошу Ировцова. — Но я очень рада, что вы наконец-то повстречались у меня. Эти тайны мне надоели. Меня давно тяготило, что я не могу, не смею тебе сказать, как заботится обо мне эта девушка. Она мне будто дочь родная, сделает все, что мне только захочется. Но не велит рассказывать тебе, боится, что ты не позволишь ей приходить сюда. Говорит, ты ее прямо-таки не выносишь.
— Вот это святая правда, — взорвался Антош, — у меня из-за нее нынче каждый кусок застревал в горле. Не понимаю, что вы в ней нашли. Ведь я вам столько раз рассказывал: в усадьбе она нарочно все делала мне назло. Не трудно и догадаться, зачем она пытается снискать ваше расположение. Выведает тут все и донесет старостихе, которой она верна, как иудей своей вере…
— Была верна, голубчик, была, — пыталась успокоить Антоша Ировцова, нимало не поколебленная его предостережением, — пока не узнала правду про вашу со старостихой жизнь. Верила каждому слову твоей жены, когда она жаловалась на тебя. Только, — рассказывала она мне, — однажды послала ее старостиха подглядывать за тобой, а ты возьми и накрой ее за этим. Да стал упрекать, что-де негоже она поступает, а потом попросил что-то передать старостихе. И тогда, говорит, открылись у нее глаза. Поняла она, что старостиха бессовестно ее обманывала, поняла, зачем ее взяли в дом. Она часто раскаивается, что поддалась обману и все делала тебе во вред. Поклялась она тогда честно возместить ущерб, который тебе нанесла. И по мере сил и возможностей своих сдержала слово. Думаешь, я ей сразу поверила? Как бы не так, я ведь не сегодня родилась! Сколько она сюда ходила, а все не слыхала от меня иного слова, кроме как «здравствуй!» да «ступай с богом!» Но теперь я поверила в ее доброе сердце, и на душе у меня становится тоскливо, когда она не приходит в воскресенье сразу после вечерни.
— Почему же Сильва не отказалась от службы у старостихи, если знает правду? — возражал Антош, страшно сердясь на мать, поверившую всем этим россказням, да еще гордо заявлявшую, что, мол, она не сегодня родилась. — Чем, чем, скажите на милость, она доказала вам, что стыдится той унизительной роли, которую играла по отношению ко мне? И как же она вознаграждает меня за содеянное зло? Эта девчонка околдовала вас, матушка, вы словно ослепли. Полагаете, что видите ее насквозь, а она вас дурачит, вертит вами, как ей вздумается. Право же, она еще хитрей, чем я думал, если и вас подцепила на удочку….
Ировцова серьезно посмотрела на сына. Так резко он никогда еще с нею не разговаривал.
— Ежели бы ты не задавал столько вопросов враз, ты бы давно уже и доподлинно все знал, — спокойно возразила она в ответ на его упреки. — Да, Сильва поняла, что за птица старостиха, но не ушла от нее, хотя ей предлагали другие места. Сыскались бы и состоятельные женихи. Ведь люди прекрасно знают, что такой старательной и работящей девушке просто цены нет. Но она не отказалась от старого места ради тебя… Сильва говорит, будто ты сетовал, что вынужден оставить детей и меня на попечение божье, потому как не можешь жить с женой, которая хочет превратить тебя в раба. Слова твои тронули ее. Особенно твое решение ничего не принимать от старостихи, раз ты больше ее не уважаешь. И Сильва взяла на себя заботу о детях. Старостиха и прежде почти не обращала на них внимания, а с той поры, как ты уехал, и вовсе не замечает. Другие мысли у нее на уме. Позаботиться о том, чтобы из них выросли порядочные люди, у нее не хватает ни времени, ни желания. Одна Сильва следит, чтобы они ходили в школу, присматривает за ними, а когда старостиха ругает тебя, тайком говорит им, что все это неправда, старается обратить ее речи в шутку. Каждый вечер она с мальчиками молится за тебя, каждый день рассказывает им о тебе. А лишь только выкроит минутку, навещает меня, да нередко и с детьми, и всегда-то чем-нибудь мне поможет: уберет в хлеву, а то — оглянуться не успеешь — притащит охапку травы, хотя в усадьбе и без того намается за день. Кабы не она, право, не знаю, что бы там творилось, что осталось бы в наследство твоим сыновьям. Ты провинился бы перед Сильвой больше, чем она перед тобой, коли за добро платил бы ей недоверием. Это верно, привычки у нее диковатые — но душа… душа из чистого золота. Впрочем, если ты нарочно не закрываешь на все глаза, то, поди, заметил, как помягчела она за последнее время. Во всем меня слушается, просит, чтобы я ей указывала, коли что не так. Думаю, теперь бы она уже не отправилась рубить голову петуху и не позволила бы из-за сущей безделицы посадить себя в темную. Парней она больше не задирает. И слыхом не слыхать теперь ни о каких сварах с ними. Старостиха пока доверяет ей, хотя уже далеко не так, как в былую пору, да и не во всем. Нынче она по совету Сильвы отправилась в Мимонь, к полуночной мессе. Сильва нарочно подстроила это, чтобы навестить меня вместе с детьми, не оставлять в такой вечер одну. Говорят, в Мимони в нынешнюю ночь будет великий праздник, на большом алтаре устроили ясли, совсем как в Вифлееме, а на клиросе певцы подражают голосам всех птиц и животных; сотни людей туда отправились. А старостиха падка на такое. Ей нужно показаться людям, чтобы все хвалили ее за набожность. Ох, боюсь я этой женщины, а с тех пор, как она строит из себя святошу, пуще прежнего боюсь. По мне, уж лучше бы бесилась. Похоже, она что-то тайком против тебя затевает, хоть не могу взять в толк, что бы это могло быть…
Когда мать заговорила о своих опасениях, Антош уже не слышал ни единого слова; говори она хоть до самого утра — он не прервал бы ее. Антош не знал, на каком он свете. Тот ли это мир, извращенность и неласковость которого он столь горестно обличал перед тем, как увидел огонек в разукрашенном морозом материнском оконце? В сердце Антоша вновь и вновь звучал рассказ матери о Сильве. Так вот оно что! Значит, эта необузданная девчонка, которую он считал своим врагом и на которую смотрел пренебрежительно, видя в ней простую мужичку, не способную испытывать какие-либо чувства, эта девчонка поняла его, пожалела и годы трудилась, чтобы помочь ему, скрывая свои добрые дела, точно злодеяния. И если бы не случай, он никогда бы этого не узнал! С каким упорством и самоотверженностью заботилась она о самом дорогом для него — о детях! Старой его матери она заменила дочь, а детям — мать и отца. Она молилась с ними за него, напоминала им, что он их любит, что достоин их любви…
Только тот, кто после стольких незаслуженных обид и разочарований неожиданно встречается с человеческим сердцем, жаждущим одного — одарить своими сокровищами этого обиженного и преследуемого судьбой, примирить с жизнью, вдохнуть в него новую надежду, — только тот поймет, что испытывал в эту минуту Антош, поймет, что мир для нею разом преобразился. Там, где еще несколько мгновений назад он видел лишь тернии да скалы, внезапно распустились благовоннейшие цветы, где была тьма — засияли солнце, месяц и все золотые звезды, где было пусто и голо — пробудилось нечто милое, прекрасное, пленительное, чему он не находил имени, о чем до сих пор даже не подозревал, но что сразу согрело и озарило до самых затаенных глубин его душу, зазвучало сотнями соловьиных трелей…
Когда Сильва с мальчиками вернулась из сада, она мгновенно поняла, что Антош все знает, и догадалась какая перемена произошла в нем. Она смутилась, и щеки ее зарделись прекраснейшим румянцем — алым отблеском чистого сердца, стыдящегося собственной красоты. До чего же она была хороша в этот момент! Глаза ее, обращенные к Антошу, метали золотые лучистые стрелы. Она невольно остановилась посреди комнаты, растроганная его взглядом, в котором светилось такое огромное счастье, такая безмерная благодарность, такое пылкое восхищение, что в волнении она молитвенно сложила руки. В эту минуту она впервые посмотрела ему прямо в глаза. Вся ее душа выразилась в этом взгляде: и радость оттого, что он ее простил и более не презирает, и слабый упрек — зачем не прощал так долго, так бесконечно долго…
От этого взора Антош затрепетал, как в тот раз, когда ее сердце забилось возле самой его груди. И бог ведает, сколько времени они, не отрываясь, смотрели бы друг на друга, если бы сыновья не подбежали к Антошу, прервав самый важный в его жизни разговор. В глубине души он всегда об этом сожалел. Дети только теперь заметили, что из отцовских карманов торчат кульки с лакомствами, свистульки, солдатики и прочие забавные вещицы. До сих пор он был настолько занят другими мыслями, что даже не вспомнил о подарках, которые привез. Волей-неволей пришлось встать и вывернуть из карманов все содержимое. Дети запрыгали от восторга и тут же потащили Сильву поиграть в новые игрушки.
Видно было, что девушка привыкла их развлекать. И на этот раз она послушно принялась выстраивать за печкой ряды солдатиков, возила по полу лошадок, пробовала, как звучат трубы и свистульки, но при этом нельзя было не заметить, что она и ходит, и говорит, и смеется, словно бы погруженная в тихий счастливый сон.
Ировцова тоже хотела получить от Антоша свою долю рождественских радостей. Она жестом пригласила сына сесть поближе и поговорить с ней, пока мальчики заняты игрой. Мать не видела его много месяцев. Ей не терпелось узнать, как идет торговля, по-прежнему ли доволен он своим положением в товариществе и не затеял ли там чего нового. Пока Антош вел хозяйство жены, мать с трудом принуждала себя слушать его рассказы о том, как идут дела в усадьбе. Сыновняя доля казалась ей тогда унизительней, чем доля батрака. Но теперь она с удовольствием слушала Антоша, допытываясь обо всех его новых начинаниях и намерениях.
На сей раз Антош отозвался с меньшей охотой, чем обычно; в ту минуту ничто на свете за пределами этой маленькой горницы его не интересовало, более того — всякое упоминание о чем-нибудь постороннем вызывало досаду. Глядя на Сильву, играющую с детьми, он ощутил такой священный мир, такой радостный покой, какого никогда доселе не испытывал. Он напоминал преследуемого врагом заблудившегося воина, перед которым неожиданно открылись врата неприступного замка и дружеская рука омывает его раны чудодейственным бальзамом. А мать хочет, чтобы он собственными словами спугнул это необыкновенное ощущение. Покорившись желанию матери, он приносил ей поистине великую жертву. Собственный голос казался ему грубым, обороты речи неловкими — разве шли они в сравнение с мелодией, звучавшей в его груди? Он долго не мог вернуться к обычному тону. Не мог оторвать глаз от лежанки, где Сильва шепталась о чем-то с мальчиками, — в ее голосе он слышал благостный отзвук того, что испытывал сам. В этом ласковом шепоте, в этой тихой улыбке, в исполненном заботы взгляде, который она бросала на детей, не было и следа прежней Сильвы. Перед ним было совершенно незнакомое, новое существо и все же так невыразимо близкое его сердцу… На глазах Антоша произошло чудо, а он не мог погрузиться в его созерцание, судьба подарила ему неожиданное счастье, а он должен был говорить о прибыли и убытках, об овсе и лошадях. Впервые материнское внимание тяготило его.
Сильва явно испытывала то же, что и Антош: он все время тайком поглядывал на запечье, а она с откровенным желанием принять участие в беседе сына и матери косилась в сторону стола, за которым они сидели. Заметив, что Сильва прислушивается к их разговору, Антош вдруг оживился, перестал роптать на материнское любопытство, и уже вскоре Ировцова, любуясь сыном, думала, что никогда еще не слыхала от него такого красноречивого рассказа.
Однако девушка проявляла интерес не только к рассказчику, но и к тому, о чем он говорил. Она разбиралась в торговле и понимала Антоша быстрее и лучше, нежели его мать, которой подчас приходилось повторять одно и то же, вновь и вновь что-то втолковывать, прежде чем ей удавалось уразуметь, представить себе незнакомую, чужую обстановку. Сильва невольно стала помогать Антошу, выбирала доступные старушке выражения и обороты, порой объясняла одним словом то, на что ему требовалось несколько фраз. Она подходила к столу все ближе и ближе, пользуясь тем, что дети на время забыли о ней, запрягая деревянную лошадку в тележку, и наконец присела на низенькую скамеечку у ног Ировцовой, доверчиво прислонившись к ее коленям. Старушка ласково положила руку на кудрявую голову девушки и слушала ее пояснения к рассказам сына. Эти две фигуры представляли трогательную картину. Видно было, что их связывают узы истинной дружбы. Антош подумал об этом — и вдруг снова начал путаться и сбиваться. Сильве пришлось то и дело поправлять его. Девушка не смогла удержаться от обычного своего смеха, напоминающего крик перепелки. Но до чего же неузнаваемо, совершенно по-иному, чем в тот раз, когда Антош услышал его впервые, звучал этот смех! Ему казалось, что никогда он не слыхал более сладостного голоса.
Сильва, сидевшая напротив Антоша, тоже чувствовала себя растроганной, но отнюдь не растерялась. Антош не был для нее таким незнакомым, загадочным существом, каким неожиданно предстала ему она. Ни разу не потупив очей ни перед ним, ни перед его матерью, Сильва смотрела на него все тем же прямым и пылким взглядом, который когда-то впервые заставил всколыхнуться сердце Антоша. С детской доверчивостью она задавала Антошу множество вопросов и постепенно вернула ему душевное равновесие. Ее помнили по всей северной Чехии и в большей части Саксонии с той поры, когда она вместо дяди вела в тех краях торговлю. И Сильва радовалась случаю поговорить о знакомых местах. Лужицу[6] оба знали не хуже родных гор, а в Житаве и вовсе были как дома.
Чем сейчас для торговли в Ештедском крае стал Либерец, тем еще совсем немного лет назад была Житава, хотя до нее целых шесть часов пути, а Либерец — рукой подать, рядом, за горами. Но тогда в Либерце жили одни чистой воды немцы, а в Житаве городские низы еще говорили по-славянски. У них были свои, славянские учителя, а по воскресеньям на их языке читались проповеди. С незапамятных времен обитатели Ештедского края все везли в Житаву: дичь, скот, пряжу… Коробейник со своим коробом тоже первым делом шел в этот городок. О либерецких ярмарках никто и слыхом не слыхивал, а на торгах в Житаве всегда бывал весь Ештед. Там покупалась одежда, полевой инвентарь, домашняя утварь, оттуда жители Ештедских гор впервые принесли домой кофе, который теперь так много значит в их быту. И к докторам ходили только в Житаву: тамошние лекари пользовались у жителей Ештедских гор гораздо большим доверием, чем местные эскулапы. Ныне положение изменилось: Житава полностью онемечилась, а в Либерце, наоборот, в каждой лавке говорят по-чешски. Поэтому все ходят в Либерец. Но и до сих пор в Ештедском крае осталось немало людей, в которых живо неясное сознание былого национального родства: они и слышать не хотят о Либерце и за всякой ерундой ездят только в Житаву, полагая, что купят там лучше и дешевле. Из-за фунта кофе или нитяной фуфайки проводят они два дня в пути, да еще останавливаются где-нибудь на ночлег.
Впрочем, большую часть обитателей Ештеда наряду с чисто коммерческим интересом влекло в Житаву еще иное: расположенный поблизости Охранов (Геренгут). В жилах наших горцев течет кровь старых чехов, издавна славившихся склонностью к глубокомыслию, и это было видно даже в ту пору великого духовного упадка. По вечерам в трактире, за кружкой пива уроженцы Ештеда охотно рассуждали о религии и, говорят, зачастую до того увлекались, что только барабан старосты, призывавший ранним утром крестьян на барщину, прерывал их и заставлял отправляться на господский двор. Охрановская община со своими необычными порядками служила предметом неисчерпаемых пересудов, размышлений, порой даже довольно резких споров. Принципы, на которых она была основана, были широко известны в Ештедском крае, ибо каждый его обитатель хоть раз в жизни побывал в Охранове, чтобы посмотреть на это диковинное, «еретическое» поселение. Те же, кого называли «грамотеями» или «книжниками», ежегодно заглядывали туда в поисках новой пищи для раздумий.
Услыхав, что сын, говоря с Сильвой о Житаве, упомянул Охранов, Ировцова превозмогла свое обычное предубеждение против странного города и попросила их, поскольку они знают больше, рассказать все подробней. Хотя и она бывала на ярмарках в Житаве, но в отличие от своих любопытных соседей, в Охранов никогда не заходила. Из проповедей в костеле Ировцова усвоила, что жители Охранова еще дальше, чем иноверцы, отошли от истинного пути к спасению, и боялась погубить свою душу, посетив город, зараженный нравственной проказой. Она и слышать не хотела об этих заблудших овцах. Но в тот день в ней все же пробудилось женское любопытство.
Нелегко пришлось Антошу, когда он по просьбе матери начал свой рассказ, хотя говорил обстоятельно и обо всем имел суждение, основанное на собственном опыте. Охранов привлекал его с юных лег, он заезжал туда еще в бытность батраком. Правила и законы, по которым жила эта община, служили благодатной пищей для его пытливого ума. Но именно своим умением разбираться во всех этих премудростях Антош больше всего рассердил мать. Ировцова поминутно прерывала сына, умоляя не кощунствовать, не гневить бога. Она ни за что не хотела поверить, что Охранов, как утверждал Антош, основан «чешскими братьями»;[7] сын будто бы прочел об этом в печатной книге, где говорилось, что вера, которую исповедовали в поселении, триста лет назад была распространена почти по всей Чехии. По мнению старушки, чешский народ никогда не мог быть настолько испорченным, она, пожалуй, расплакалась бы, если бы Антош продолжал стоять на своем. Но видя волнение матери, он поспешно перешел от веры к общественным установлениям.
— В Охранове нет ни богатых, ни бедных, — возобновил свой рассказ Антош. — Каждый там получает работу, на какую способен. Торговля ведется за общий счет, и доходы от нее принадлежат всем. Хранятся они в общей кассе. Зато у каждого жителя есть домик с садом, община обеспечивает ему и средства к существованию, а после смерти — такую же, как у других, могилу с надгробным камнем.
— Это только справедливо, — отозвалась старушка, не желая прямо хвалить что бы то ни было, раз оно исходит от еретиков, хотя равенство в жизни и даже после смерти ей нравилось, — ведь все мы равны перед богом, роскошь и гордость грешны, а после смерти — еще и смешны. У нас, христиан, в стародавние времена уже было однажды заведено, чтобы один не мог иметь больше другого, но с тех пор мы с божьей помощью так размножились, что нас теперь точно песчинок на морском берегу, и правила эти не удержались.
— Если супруги не поладят меж собой и вызовут своими ссорами осуждение общины, — продолжал Антош с невольным вздохом, — им дозволено разойтись и вступить в новый союз.
— Слава богу, у нас больше стыда, — горячо перебила его мать, — муж да жена, которые своими сварами не дают покоя соседям, могут расстаться друг с другом, но в другой раз сочетаться браком не смеют. Это же сущий срам, ежели женщина выходит во второй раз замуж. А что, коли она невзначай повстречается со своим первым мужем! Не хочу произносить слова, которого она заслуживает. И как только такие женщины детей своих не стыдятся!
— Дети остаются у родителей до семи лет, а потом мальчиков берет на воспитание «дом братьев», а девочек — «дом сестер», чтобы и тут было соблюдено равенство и одни дети не получали лучшего образования, чей другие. В этих домах они живут, пока не станут взрослыми. Как только девушка подрастает, община выдает ее замуж, а юношу женит…
[6] Лужица — славянская область в Средней Европе, населенная лужицкими сербами.
[7] «Чешские братья» — протестантская религиозная община, основанная в 1457 году последователями Яна Гуса и Петра Хельчицкого; члены ее проповедовали добровольную бедность и непротивление злу насилием. В XV—XVI веках «чешские братья» в значительной степени способствовали развитию просвещения в Чехии. После поражения антигабсбургского восстания чешских феодалов-протестантов (1620) члены общины вынуждены были эмигрировать и основали колонии в Германии (самая большая из них — Охранов), Польше и других странах. В период контрреформации католическая церковь стремилась вытравить из сознания чешского народа память о его «еретических» протестантских национальных традициях — гусизме и «чешских братьях».