— Наш зайка больше не скачет?
— Извините?
— Этот парень, он подпрыгивал на канате, как зайчик. Больше не прыгает?
— Этого я не видела. Нет, он не прыгал. Какой еще зайчик?
— С одной ноги на другую, типа того.
— Он настоящий артист.
Гарет прыскает в кулак.
— Вы меня записываете?
— Нет-нет-нет, честное слово.
— Я слышу голоса на заднем плане.
— Мы в Калифорнии. Все в полном порядке, даже не беспокойтесь. Мы занимаемся компьютерами.
— Только не надо меня записывать.
— И в мыслях не имели. А вы молодец.
— Такие вещи запрещены законом.
— Разумеется.
— Так или иначе, мне давно следует…
— Еще немножко, — говорю я, сгибаясь над столом через плечо Комптона.
Комптон отпихивает меня, не оборачиваясь, и спрашивает, не нервничает ли канатоходец. Женщина на том конце провода не торопится с ответом, словно обсасывает саму идею и не спешит проглотить.
— Что ж, он выглядит вполне спокойным. Вернее, его тело. Оно исполнено спокойствия.
— Значит, его лица вам не видно?
— Не то чтобы нет…
Она начинает гаснуть, словно не желает больше разговаривать, блекнет на горизонте, но мне так хочется, чтобы она осталась, даже не знаю почему, у меня такое чувство, будто она приходится мне родной тетей или вроде того, будто мы знакомы много лет, и это, конечно, невозможно, но мне уже на все плевать, и я хватаю микрофон, разворачиваю в сторону от Комптона и говорю:
— Вы работаете в одном из этих зданий, мэм?
Комптон запрокидывает голову, чтобы опять захохотать, Гарет хватает меня за промежность, и я одними губами говорю ему: «Козел».
— Ну да, я библиотекарь.
— Правда?
— «Хоук, Браун и Вуд». В справочном отделе.
— Как вас зовут?
— На пятьдесят девятом этаже.
— Ваше имя?