— Позвольте откланяться.
Раздаются гудки. Я поднимаю голову: Гарет и Комптон откровенно на меня таращатся.
— «Откланяться»! — ликует Гарет. — Вот тебе! «Уравновешенный»!
— Заткнись, ладно?
— «Конфуз»!
— Умолкни, зараза.
— Наш мальчик обиделся!
— Кое-кто влюбился, — с ухмылкой говорит Комптон.
— Да я просто подкалывал ее. Дурачился.
— «Позвольте откланяться»!
— «Не оставите ли телефончик»?!
— Захлопни рот.
— Эй. Не злите Малыша.
Я подхожу к аппарату и вновь жму клавишу набора, но гудки следуют друг за другом, трубку никто не берет. На лице у Комптона странное выражение, словно он видит меня в первый раз, будто мы с ним едва знакомы, но я плевать на это хотел. Набираю снова: телефон продолжает звонить. Я воображаю, как Сейбл отходит от будки, идет по улице, заходит в одну из башен Всемирного торгового центра, поднимается на пятьдесят девятый этаж, кругом сплошь деревянные панели да полки с папками для бумаг, она говорит «Привет!» адвокатам, усаживается за свой стол, закладывает за ухо карандаш.
— Как называлась та адвокатская фирма?
— «Позвольте откланяться», — говорит Гарет.
— Лучше выкинь из головы, — советует Деннис. Он стоит рядом с моим столом в своей футболке, волосы взлохмачены.
— Она уже не вернется, — говорит Комптон.
— Отчего ты так уверен?
— Женская интуиция, — фыркает он.
— Пора бы нам заняться тем патчем, — говорит Деннис. — За дело!
— Нет уж, дудки, — говорит Комптон. — Я сваливаю домой. Не спал уже год.
— Сэм? Что скажешь?
Это он про ту программу, из Пентагона. Мы подписывали бумагу о неразглашении. Довольно простая задачка. Любой ребенок справится — это я так думаю. Всего-то дел: берешь программу радара, вбиваешь в нее силу гравитации, может, еще добавляешь какие-то вращательные дифференциалы — и сразу понятно, где приземлится тот или иной снаряд.
— Малыш?
Когда включаются сразу много компьютеров, комната начинает гудеть. Это не просто «белый шум». Это такой особенный гул, от которого начинает казаться, что на самом деле ты — почва под небом, синий гул, звучащий вверху и вокруг тебя, но если на нем сосредоточиться, он станет слишком громким и надоедливым, а тебя самого сделает крошечной песчинкой. Ты запечатан, закупорен им: проводами, трубами, неустанным бегом электронов, да только на самом деле никакого движения нет, абсолютно никакого.
Я отхожу к окну. Это подвальная амбразура, в которую не заглядывает солнце. Вот чего я никак не могу взять в толк: на кой вставлять окна в подвалах? Однажды я пытался его открыть, но рама даже не шелохнулась.
Могу поспорить, снаружи уже рассвело.
— Позвольте откланяться! — говорит Гарет.
Нестерпимо хочется пересечь комнату и ударить его, со всей силы, по-настоящему ударить, сделать ему больно, — но я сдерживаюсь.