Русская республика (Севернорусские народоправства во времена удельно-вечевого уклада. История Новгорода, Пскова и Вятки).: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Монастыри управлялись на основании общих правил, укорененных обычаем под верховною властью новгородских святителей. Не видно, чтоб в древности существовали для монастырей какие-нибудь привилегии, как впоследствии, освобождавшие их от суда и непосредственной власти владык. В грамоте митрополита Киприана (1391-1393) говорится: "монастыреве игумены и чернецы, попы, дьяконы и всяк церковный человек ти вси под властию в послушании святителю; никто же не смеет ни один крестьянин, ни мал ни велик, вступатися в тая дела. Аще ли который от тех игумен или поп, или чернец имать отиматися мирскими властелины от святителя, такового божественная правила извергают и отлучают... да елико есть монастырев, игумены да будут у него (у новгородского владыки) в покореньи и в послушании и весь чин священнический". Внутреннее управление основывалось на выборе. Игумен избирался братиею, а утверждался владыкою; а иногда избиралось несколько кандидатов и владыке предоставлялось утвердить одного из них по своему усмотрению. Кроме игумена, избирался келарь (казначей) и ключник (эконом). Несколько старцев протоиереев составляли собор или совет около игумена и назывались соборными старцами. Этому собору старцев и игумену, как председателю совета, принадлежал суд и управа над всеми живущими в обители и вне стен ее над всеми теми, которые к ней приписаны. Верховный суд и власть владыки над монастырем совершались чрез посредство посылаемых десятильников. Монастыри для владыки имели значение как бы доходных статей. Они платили ему судные пошлины и откуп (вероятно последний за право внутреннего самоуправления и расправы), сверх того владыки, как предполагалось, должны были ездить по монастырям с целью суда, и, следовательно, имели право ставить в монастырях лошадей и брать корм на себя и на свой двор. Но так как многие владыки не ездили постоянно по монастырям с этой целью.то необходимые издержки в пользу владык, в случае поездок, обратились в постоянные доходные статьи: монастыри должны были платить владыке, вместо того, чтоб содержать его в случае приезда. Но если не ездили по монастырям сами владыки, то ездили их десятильники с целью суда и получали в монастырях подводы, проводников и содержание. Таким образом выходило, что монастыри вдвойне отбывали одну и ту же повинность — издержки на судопроизводство над собою и деньгами и натурою. Сверх того, монастыри, находившиеся в самом Новегороде и в окрестностях его, служили предметом поживы для софийских попов, причта и архиепископских чиновников: когда наступал в монастыре престольный праздник, непременно звали к себе служить софийских попов и платили им за это. Некоторые ездили по монастырям только просить и назывались попрошатаи (по-прошатаи владычни люди в монастыри по волости у них просими не ездят). От таких поборов некоторые новгородские монастыри освобождались уже после падения новгородской независимости, когда вошло в обычай раздавать несудимые грамоты, составлявшие привилегии некоторых монастырей.

В древнем Новгороде и по Новгородской Земле в монастырях редко соблюдалось общинное житие; издревле оно существовало только в некоторых. Так под 1169 г. упоминается в летописи, что архиепископ Иоанн построил Бело-Николаевский монастырь, и устроил в нем общину. Как образчик общинного устройства, может служить монастырь Снетогорский, близ Пскова, о котором сохранились довольно подробные известия начала XV-ro века. Братия вносили вклады и делались членами общины. Раз внесенное уже никогда не возвращалось. В случае смерти чернеца, наследники не имели права на получение внесенного. Равным образом, если бы чернец вышел из послушания игумену и соборным старцам, и был за это изгнан— вклад его не возвращался. Одним словом, род и племя теряли всякое право на это достояние. Наказание изгнанием употреблялось только в крайнем случае; обычное наказание было — заключение в темницу. В некоторых монастырях и теперь остались в церквах чуланы, иногда совсем темные, иногда с маленьким окошечком: туда сажали провинившихся. Без разрешения игумена монахи не могли выходить из своего монастыря. Никто не мог иметь своей пищи: всем заведовали ключник и келарь; а если бы кому-нибудь понадобилось съестное или питное, келарь должен был доложить об этом игумену. Никто не должен иметь на собственный счет приобретенной одежды, а получал ее из монастырского запаса. В уставной грамоте Снетогорскому монастырю, между прочим, находится предостережение — не покупать одежд немецкого покроя. Никто не мог сказать в общинном монастыре: "это мое, а это твое". Житие в монастырской общине должно быть подобием первых христианских общин, какие существовали во времена апостольские, когда у многочисленного общества последователей Распятого Иисуса была душа едина. Игумен имел право отнять стяжание, которое монах приобрел себе, и обратить его в собственность монастыря, куда этот монах вступил. Неизвестно, в каких именно монастырях в Новгороде было общинное устройство. Быть может, оно возникало и исчезало в одних и тех же. В XVI веке при Макарий, когда в 1528 г. этот владыка убедил новгородские монастыри принять общинное устройство, оказалось, что до того времени только в некоторых монастырях была община, и именно в великих; но какие то были великие — не говорится. Между тем, в Антониевском, очень важном монастыре, который по всему должен был бы включаться в число великих, не было общины. Тогда в новгородских монастырях вообще монахов было мало: в некоторых человека по два или по три; а где семь или восемь человек, тот монастырь считался уже большим. Некоторые мужские и женские монастыри помещались в одной ограде. Однако по этим известиям XVI века нельзя вполне заключить о состоянии монастырей во времена независимости Великаго Новгорода, потому что со времени переселения должно было измениться и устройство монастырской жизни. Вообще, как кажется, новгородские монастыри не были чужды духа свободы, господствовавшего в новгородском мире. Новгородец, переходя из своего буйного города в стены обители, приносил с собою прежний нрав. Монахи часто тяготились духовным деспотизмом своих начальников и искали против них опоры у светских властей. Новгородские и псковские посадники вмешивались в монастырские дела, принимали под свое покровительство недовольных, часто с корыстною целью; от этого возникали споры у духовенства со светскими властями. Мы встречаем неоднократно указания на то, что, вопреки особности и неприкосновенности для мирян церковного управления, которое хотели незыблемо сохранить владыки, миряне оказывали такое вмешательство. К этому располагало то, что многие монастыри устроены были частными лицами; основатели домогались удерживать над ними право и передавать его своим потомкам. Из приведенной выше грамоты Киприана видно, что обращение недовольных своим начальством чернецов к светским властям случалось нередко в Новгороде, еще чаще во Пскове: там постоянное отсутствие святителя подавало мирянам повод вмешиваться в духовные дела, судить и казнить попов и чернецов. В грамоте архиепископа Симеона в Снетогорский монастырь (1416-1421) говорится: и тыя черньци да из вашего монастыря вышедше вон да подимают мирския люди и мирския судья на игумена и на старцев вашего монастыря, и тыя мирскые судья и миряне да судят вас мирским обычаем. В 1471 г. мы имеем пример суда Новгорода над духовным лицом. Великий Новгород осудил владычнего ключника, обвиняемого в растрате софийской казны. Это пример, показывающий, что вече считало себя в праве контролировать духовное ведомство в финансовых отношениях, В 1463 г. митрополит Феодосии говорит архиепископу Ионе: "никто же да не смеет ни един христианин ни мал ни велик в та дела вступатись аще ли который от тех игумен или поп или чернец, имет отиматися мирскими властелины от святителя, таковаго божественнаа и свя-щеннаа правила извергают и отлучают". Он предостерегал, чтоб посадники и тысяцкие и бояре Великого Новгорода не вступ»-лись в сел», земли и выходы и пошлины церковные. В XV веке, как кажется, особенно развился нелад между духовными и светскими властями, и уже в умах слагались понятия враждебные против неприкосновенности прав лиц и имуществ духовного ведомства. Так, в послании митрополита Филиппа к новгородскому архиепископу Ионе, 1467 года, говорится, что многие по грамотам завещали в монастыри свои имения, но посадские и тысячские и вообще новгородцы дозволяют себе неприязненные толкования и посягают на отданные в монастыри имения: "которые людие православнии, отходя сего света, помогали себе и своим душам, и писали свои грамати духовный, а подавали своя села и своя имения всоборну церковь дому святей Софии Божий Мудрости и по всем святым церквем и.по монастырем на очищение своим грехом, и на поминок единородных и бессмертных своих душ и всего роду своего... и некоторые посадници и тысятцкии, да и от Новгородцев мнози вставляют некая тщетная словеса, мудрствующе себе плотскаа, а не душевнаа и яко забывше Божиа страха и казни Его и непщуя ничтоже, ни поминающе скорбных и печалных, еже им бывшим во время се, мнящеся сами, яко безсмертни суще; да хотят грубость чинити св. Божией церкви и грабати святыа церкви и монастыри; им же си кто стяжанием бедную свою душю хотячи искупити, от вечнаго оного мучения, да отдал свое любострастное имение и села святым Божиим церквам и монастырем, измолениа ради от вечных мук и помяновении своеа душа и своего роду, и дети твои дей некотории Новогородци тех имения церковныя и села данаа хотят имати собе, а приказ и духовныя их граматы рудят, а церкви Божиа грабячи да сами тем хотят ся корыстовати."

VII. Юродивые и паломники

Кроме монашества, способы выражения особого благочестия и исключительной преданности религии были юродство и паломничество. Юродивые имели общественное значение. Они были нередко сатириками общества, и, прикидываясь дураками, своими фарсами преподавали народу нравственные уроки и заставляли оглянуться на собственные слабости. Осталось в Новгороде предание о двух юродивых в XIV-м веке: один, по имени Николай, жил на Софийской стороне, второй— по имени Федор, на Торговой стороне. Оба они вели убогую жизнь: держали строгий пост, ходили босиком, даже по морозу, и отпускали пред толпою разные странности, навлекавшие на них посмеяние, а иногда даже и побои. Между прочим, в укор новгородцам, они пародировали их усобицы, происходившие между Софийской и Торговой сторонами города. Они не пускали друг друга на противную сторону, и если Федор явится на Софийской, то Николай его прогоняет, а если Николай зайдет на Торговую сторону, то Федор бросается на него и гонит прочь. Так как за свою святую и постническую жизнь они сподобились дара чудотво-рений, то эти путешествия с одной стороны на другую совершались не по мосту, а прямо по воде, как по суху. Люди смотрели с удивлением, как Николай, стоя посреди Волхова на воде, бросал в своего соперника кочанами капусты, и за это прозвали его Никола Кочанов. Таких юродивых ласкали богачи и бояре. Рассказывают, что какой-то боярин давал пир у себя в доме, и встретив юродивого на улице, поклонился ему до земли, просил его сотворить любовь -— придти к нему на пир хлеба есть. Блаженный отвечал: Как Бог хочет, так и будет. Он пришел к боярину рано, когда еще не только гости не сходились, но и сам хозяин, не ждавши к себе приглашенных, вышел из дома. Прислуга начала издеваться над юродивым: одни толкали его, другие ругались над ним. Николай вышел из дома. Когда пришло время, гости собрались на пир, хозяин приказал своим паробкам принести вина, меду и всякого пития. Паробки пошли с сосудами к бочкам, и не нашли ни капли ни в одной бочке; а перед тем они были полны. Господин, когда ему донесли о таком непонятном приключении, сам осмотрел бочки и не нашел ни капли. Нечего было делать — гости были созваны, без вина оставаться было нельзя; хозяин решился посылать за винами на варяжский (немецкий) двор, но потом вспомнил о Николае и спросил: был ли здесь блаженный? "Был, — отвечали ему, — да невегласы прогнали его". Хозяин избрал из своих слуг степенных и добрых, и послал искать Николая и умолять его, чтоб он простил оказанное ему оскорбление и пришел к нему в дом. Блаженный не ослушался, пришел. Боярин посадил его на первое место, кланялся перед ним и говорил: "отдай мне согрешение моих слуг, и благослови внести питие". — "Будет тебе, как ты хочешь", сказал Николай. Сам хозяин отправился со слугами в подклеть к бочкам и нашел, что все вино цело. Уклоняясь от почестей, которые его ожидали, Николай ускользнул после того из боярского дома.

Путешествия к святым местам считались постоянно богоугодным делом, искупляющим житейские грехи. Толпы народа собирались повсюду, где только являлась какая-нибудь репутация святости: пред иконами, о которых расходилась молва, что они творят чудеса и исцеления; у гробов признаваемых святыми и праведниками; пред уединенными кельями отшельников, от которых ожидали пророчества о будущем; и вообще ходили в монастыри и пустыни в храмовые праздники по обету, к которому прибегали всегда в несчастиях и болезнях, и считали потом себя обязанными исполнить обещание — сходить туда, помолиться. Новгородцы ходили на Восток, в Царьград, на Афон, в Иерусалим. Последнего рода путешествие считалось особенно богоугодным по своей трудности и продолжительности. Часто поводом к таким подвигам было раскаяние о прежней жизни, проведенной неблагочестиво. Так Василий Буслаевич отправился в Иерусалим, потому что смолоду было много бито-граблено, под старость надобно душу спасти. В подобные далекие путешествия отправлялись ватагами, товариществами. В песнях паломники, пилигримы называтся калики перехожие, и будучи богомольцами, подчас являются и могучими удальцами, воинами. От древнего Новгорода осталось два описания путешествий в Царьград: Стефана и Добрыни Яд-рейковича, бывшего потом новгородским владыкою под именем Антония. Владыка Василий путешествовал в Иерусалим; он указывает на это в своем послании к тверскому владыке Василию, говоря, что видел врата, затворенные Христом, место, где Христос постился, и финиковые деревья, насаженные Его руками. Возвратившись в отечество, новгородские паломники любили рассказывать всякие дивы и небылицы про дальние страны и про свои приключения в этих странах. Таким образом, в том же послании владыка Василий говорит, что новгородец Моислав и сын его Яков, путешествуя по Востоку на море, заехали к раю. Было у них три юмы[205] (судна), долго их носило ветром; одна погибла, а две прибило к высоким горам. Они увидали, что на горе был написан деисус удивительно красиво: так и видно, что не человеческие руки его творили; а свет на том месте был самосиянный, такой свет, что и рассказать человеку невозможно; солнца не видали, а светлее солнца было на том месте. И слышали новгородцы из-за гор ликования и веселые песни. Вздумали они по щегле (по мачте) взобраться на гору. Взобрался первый — глянул, всплеснул руками, засмеялся и побежал за гору. Послали новгородцы другого. "Смотри, говорили ему — не убегай; воротись и нам разскажи, что там такое". Но и другой, как только взошел на гору, не захотел ворочаться к своим, а обрадовался чему-то и удалился за гору. "Ну, хоть бы нам смерть приключилась , — сказали тогда новгородцы, — а уж увидим светлость этого места, узнаем, что там такое". Послали они третьего на гору, и привязали веревками за ноги, чтоб не ушел. Но и тот, как только взошел на гору, как только глянул за гору, всплеснул в радости руками, забыл, что привязан за ноги, пустился бежать... товарищи дернули за веревку, потянули его назад, а он тут и дух испустил. "Видно", — сказали тогда поломники, — "не дано нам видеть неизреченнаго веселия и светлости места сего". То был рай земной. Не может человек посмотреть на него и захотеть воротиться в этот исполненный печалей и несовершенств мир. Зато другие новгородцы, ездившие на Запад, рассказывали,что доходили до ада, видели истекающую из преисподней молнийную реку Морг; видели на дышу-щем море червь неусыпающий; слышали скрежет зубный грешников. Охота к поломничеству доходила до злоупотреблений, и благочестивые пастыри должны были говорить против таких путешествий; потому что иногда, под видом благочестия, укрывалось побуждение к лени, праздношатанию и бродяжничеству.

VIII. Особенности новгородской Церкви

В Церкви новгородской существовали некоторые особенности, которые виднеются в современных памятниках. В этом отношении Вопросы Кириковы и приложенные при них правила архиепископа Илии (Иоанна) представляют замечательные черты. Некоторые правила, относящиеся до богослужения, показывают, что тогда уже возникали вопросы относительно такого или другого исполнения обрядов. При толках об обряде крещения возникал вопрос о крещении взрослого человека, из чего видно, что язычество было еще сильно, и многие принимали крещение в зрелом возрасте. Взрослый человек должен был проходить искус оглашения; время для этого было различное: для болгарина (волжского), чу-дина и половчина сорок дней, а для славянина только восемь. Вероятно, такое различие во времени принято оттого, что славянин имел возможность научиться скорее, беседуя со священником на своем языке, тогда как иноплеменники должны были быть поучаемы или чрез переводчиков, или сами прежде несколько научившись языку. Известный обряд отречения от сатаны совершался несколько пространнее, чем теперь: подняв руки вверх, следовало произносить, обращаясь к бесовскому владыке: "нетуть твоего зла, ни что же скрыто у мене, ни где же не держю ни таю". Здесь нельзя не видеть материального понятия о невещественном зле, от которого отрекаются. В народе так еще мало было сознания христианства, что возникал вопрос: как поступать с таким, который сам не знает, крещен ли он, или нет; и вопрос этот разрешался так, что надобно спрашивать свидетелей, и если не найдутся свидетели, то крестить его. Случалось, что католики принимали православие; возник вопрос — как поступать в таком случае, и разрешался так: он должен ходить семь дней в церковь; священник в это время наречет ему имя и будет читать над ним четыре молитвы, по десяти раз каждую сряду; оглашенный должен воздерживаться от мяса и молока. В восьмой день, вымывшись, он должен был приходить к священнику, который, помолившись над ним, одев его в чистые одежды, и сам надев на себя крестные ризы, возложит ему на голову венец, помажет св. муром и на литургии причастит св. Тайн.

Но, с другой стороны, народ мало понимал различие вероисповедания: ибо в тех же вопросах есть известие, что матери носили крестить детей своих к варяжскому (римско-католическому) попу.

Покаяние в грехах сопровождалось епитимиями. Они состояли в посте и сухоядении и, вероятно, в поклонах. За важные грехи налагалось по десяти лет поста, иногда по три года, по два года; в эти сроки кающийся грешник не должен был есть мяса и пить меда. Те, которых грехи вынуждали более строгую епитемию, не могли разрешать даже на Великий День. На иных налагался в продолжение определенных лет пост сплошной, исключая воскресенья, субботы и господских праздников. Для других епитимия состояла в том, что, кроме постов, определенных для всех церковью, назначался им в продолжение известного числа лет пост в скоромные дни на известное число дней, напр., сорокадневный пост. Некоторые добровольно налагали на себя за грехи воздержание. Священник, исповедуя грешника, при назначении епитимий, принимал во внимание количество грехов и назначал несколько епитимий, но не все разом, а одну за другою, чтоб не отягчить человека избытком епитимий. Если кающийся отправлялся в войско, то епитемия снималась прежде срока. Для спасения души и умилостивления Бога считался действительным принос какого-нибудь дара в церковь, и церковный суд не дозволял принимать приноса от тех, которые своими грехами заслуживали такое исключение. Принос, будучи богоугодным делом, должен даваться чистым и праведным человеком[206]. Духовенство, назначая епитимий, не препятствовало нести их за других, по слову апостола: друг другу тяготы носите. Тогда в Новгороде возникло верование, что тягость покаянного поста может быть заменена служением заказных обеден; так, напр., десять литургий избавляли от трех месяцев времени епитимий; двадцать обеден равнялись восьми месяцам, а тридцать приравнивались к целому году. Это мнение, распространенное в народе, однако, не одобрялось ревнителями строгости церковных уставов.

В понятие о духовном отце входило нечто такое, что представляло неизменную связь его с духовными детьми, а потому и возник вопрос: можно ли переходить от одного духовного отца к другому? Епископ разрешил этот вопрос: дозволительно, потому что покаяние вольно есть; но для уважения к прежнему духовному отцу в таком случае правило архиепископа Илии повелевает непременно отпроситься у него и дать ему .дарок.

Причащались гораздо чаще, чем теперь, несколько раз в год. На Пасху, по древнему обычаю, еще не пришедшему в забвение, причащались все, исключая тех, на ком лежала епитимия. Детей в этот праздник причащали тотчас после заутрени, сохраняя для этого св. дары от великосубботней обедни. Строгое соблюдение правила не есть до причастия распространялось даже на прикосновение скоромного к зубам, как могло случиться с ребенком: возникал вопрос о том, можно ли причащаться, если кто постучит в зубы яйцом. Вопрос этот разрешался так: дитяти можно: а взрослому дозволяется только тогда, когда он один раз постучит, а если несколько раз, то нельзя [207]. Старинный обычай причащаться несколько раз в год поддерживался постоянно в течение веков; в конце XIV века церковная власть хотела установить особые, приличные для этого, времена в году. Таким образом тогда советовали причащаться около Великого Дня, Рождества Христова и в другие великие праздники, непременно с тем условием, чтоб приходить к св. причастию подпоясавшись. Для избежания соблазна мужчины причащались у среднего, а женщины у левого алтарного входа, что против жертвенника.

Из правил, относящихся до погребения и до поминовения мертвых, замечательно, что Церковь предписывала хоронить усопших непременно до заката солнца, чтоб дневное светило последний раз озаряло отходящего в могилу, который не увидит его до общего воскресения. Кто умер без покаяния, над тем хотя служили погребальное последование, но без церковного облачения. В XV веке не всегда, как видно, соблюдалось правило не хоронить самоубийц по христианскому обряду, и, с другой стороны, не всегда различались самоубийцы от умерших нечаянно, или насильственною смертью, ибо митрополит Фотий должен был об этом напоминать в своей грамоте. Литургии за упокой служились непременно на трех просфорах: одна называлась великая, — при изъятии из ней частиц не поминался мертвый; две другие были за упокой. Сами собою, без церковного правила, составлялись в народе некоторые правила, то воспрещаемые, то дозволяемые; напр., в язычестве хоронили мертвецов всегда с какими-нибудь вещами; христиане перенесли этот языческий обычай и в христианское погребение и стали класть с погребенным иконы. Кирик делал вопрос: можно ли это? Епископ в ответ не велел выгребать положенные иконы; но этим уже показывается, что прежде бывали случаи, когда их выгребали, считая это делом непозволительным. Так как при последовании погребения молились об отпущении грехов усопшего, то возникал толк, будто оно совершается во очищение грехов покойника, следовательно, над младенцами безгрешными не следует петь, как и над святыми. Обычный день для поминовения был суббота,и сам собою образовался в этот день обычай класть поклоны за умерших; они назывались заупокойные поклоны. Епископ воспрещал это, толкуя, что надобно класть такие поклоны в пятницу, а никак не в субботу.

Подобно как и теперь, ставили в знак поминовения усопших кутью и служили сорокоусты; и епископы, вероятно, чтоб предупредить произвол и недоразумения, постановляли плату за сорокоустные поминовения, по числу их. Но в этом существовали некоторые особенности, которых нет теперь; например, сорокоусты правились не только по мертвым, но и по живым, ради будущего спасения души. Епископы не воспрещали этого обычая, самовольно вкравшегося в народное благочестие, но приказывали священникам произносить тому, за кого служился сорокоуст: "брате! не согрешай больше! мертвец не согрешает! Ставление кутьи не было исключительным обрядом поминовения; но кутья ставилась и за здравие живущего.

В молодом христианском народе явилось тогда желание все освящать церковными молитвословиями и обрядами; таким образом, приносили в церковь для освещения всевозможные про-израстения: горох, чечевицу, пшеницу, коноплю, также сосуды и пр. Страх беса пугал тогда фантазию и располагал к тому, чтоб ограждать влиянием и благословением религии все, что служило для обыденной жизни. Вещи, по понятиям времени, часто делались скверными от разных причин; только чрез посредство освящения им возвращалась возможность безукоризненно быть употребляемыми. Церковь ввела различие между чистыми и нечистыми, употребительными и неупотребительными в пищу животными; но вообще со снисходительностью дозволяла, по возможности, некоторые местные привычки: так, напр., позволялось есть белок, лишь бы они не были удавлениною. Держась слов апостола, только удавленину и кровь преследовали безусловно.

По мере того как усиливалось в духовенстве нерасположение к западной Церкви, церковные власти начали смотреть, как на нечистое, на все, что исходит из рук западных христиан. Так митрополит Фотий приказывал освящать овощи, вино и вообще все съестное, получаемое из-за границы.

Из многих мест Кириковых Вопросов видно, как под влиянием церковных воззрений образовалось у новгородцев и псковичей понятие о нечистоте женщины, переходившее даже и в ту сферу, в какой Церковь не соглашалась признавать в ней такое качество. Таким образом, возник вопрос: можно ли служить священнику в ризах, в которые вшит женский платок, и на это епископ отвечал: "разве женщина поганая?" Но по другим случаям, женщина признавалась такою со стороны церковных представителей. Так родильнице не только в продолжение сорока дней не дозволялось ходить в храм, как делается и теперь, но изба, где родилось дитя, в продолжение трех дней считалась оскверненною, и духовные не могли в нее входить; а по прошествии трех дней ее вымывали и освящали. Если бы случилось родильнице умереть, то для того, чтоб дать ей предсмертное причастие, нужно было ее вынести из того покоя, где она лежала, в другой, и там уже причастить. Женщина считалась недостойною печь просфоры. Эти понятия необходимо должны были иметь влияние на образование презрительного взгляда на женщину вообще. Это не сходилось с коренными понятиями славянского племени.

Христианство должно было заботиться о поддержании правильных браков, и долго еще боролось со старыми языческими привычками: некоторые жили с женщинами не венчаясь; другие находились в связях со своими рабынями, не подозревая тут предосудительного. Вообще, в Новгороде на брачные связи смотрели легко, даже и в поздние времена; и так постоянно духовенство старалось искоренить браки без венчания, которые, однако, по народному понятию, почитались настоящими браками. Причина, почему избегали венчания, была та, что в старой жизни укоренились частые разводы: были нередко примеры, что муж передавал свою жену другому, другой третьему, и женщина оставляла мужа и переходила из рук в руки. С невенчанными можно было и при христианстве соблюдать обычай языческих нравов. Самое венчание не уничтожало разводов, и жены венчанные также разлучались с мужьями и сходились с другими. Нередко супруги расходились добровольно, по недостатку средств жизни. Все возникавшие по этому поводу дела принадлежали суду Церкви, и владыки старались постановить правила, предупреждавшие эти случаи, но принуждены бывали поневоле оказывать иногда снисходительность к народным обычаям. Таким образом, дозволялось мужу отпустить жену, которую он считал виновною в нарушении супружеской верности, и даже такой муж мог после того принимать священство. Вообще, церковные судьи, руководствуясь византийскими понятиями, были строже к женщине, чем к мужчине. Так, и в ответ Кирику епископ, на основании правила св. Василия, дает свободу мужу, лишая этой свободы жену: "ни по коей же вине жене не отлучатися мужа своего"; напротив — "аще жена от мужа со иным, то муж не виноват пуская ю".

Тогда как строгая византийская нравственность порицала .троеженство (хотя и допускала в крайности), и даже на самое второбрачие смотрела неблагосклонно, русские беспрестанно разводились, — даже в XV веке Фотий должен был научать новгородцев и псковичей, чтоб они не давали должности церковных старост разведшимся с женами, как и второбрачным.

Некоторые особенности в богослужении и в церковных требах сохранялись в Северной Руси в XIV и XV веках, отчасти дозволяемые, отчасти воспрещаемые властями. Видно, что в древние времена от недостатка научного образования духовенство путалось во множестве сложных обрядов, и возникали разные вопросы о богослужебном порядке и о требах; эти вопросы разрешались иногда духовенством самовольно, противно церковным правилам; для восстановления правильности богослужения следовало спрашивать владыку и даже митрополита. Напр., митрополит должен был объяснять, когда надобно было в церковном чине служить обедню св. Василия вместо Златоусто-вой. Богослужение на страстной неделе, когда, по церковному уставу, вводятся значительные отличия против обычного вседневного, было предметом особых вопросов. Так в XIV веке, в великую субботу, пели ефимоны, что запрещено было митрополитом, когда об этом его спросили. Духовенство не вполне сознавало значение церковных санов, ибо делало вопрос митрополиту Киприану. если где-нибудь нет диакона, то может ли священник служить за диакона? Ответ был, разумеется, отрицательный. В соблюдении постов вкрались произвольные отмены, напр., не постились в Преполовение, которое всегда бывает в среду, и в Усекновение главы Иоанна Предтечи; а пост праздника Воздвижения соблюдали два дня: канун праздника и самый праздник. При совершении крещения в Новгородской и Псковской Земле вкрался обычай обливания вместо погружения. Трудно решить, заимствован ли этот обряд с Запада, или сам собою образовался; вероятнее последнее, ибо естественно в древности могла возникнуть эта замена по удобству при крещении взрослых. Митрополит Кириан запрещал творить обливание, повелевал также не присутствовать при крещении младенца куму и куме вместе, но одному какому-нибудь лицу: или мужского, или женского пола. Наружный вид служения литургии в древности имел некоторые отмены и отличия в сравнении с нынешним порядком, как это видно из старинных пергаментных служебников. Из книги Зиновия против Косого видно, что в старину не пели "Верую во единаго Бога" и "Отче наш", но читали, и обычай петь осуждался как нововведение, возникшее первоначально в Псковской Земле.

В сравнении с Восточною Русью северный край все-таки был книжнее и образованнее. В Новгороде были школы, где учили детей грамоте и письму. Так, в житии Ионы говорится о школе, в которой учились дети. Были школы и по селам. Это видно из жития Антония Сийского. Родом поселянин, он был отдан в сельскую школу. В Новгороде и Пскове всегда находились так называемые философы, люди, занимавшиеся чтением писания и церковных книг и любившие словопрения и благочестивые разговоры. К таким-то принадлежали те, о которых упоминается в житии Евфросина Псковского, и те, о которых говорится в Новгородской Летописи, по поводу вопроса о "Господи помилуй". В 1471 г. митрополит Филипп, уговаривая новгородцев не отдаваться латинскому королю, говорит: "вем, яко книжней мудрости сами разумни есте". От таких-то любителей мудрования, конечно, пошли и вольнодумные идеи, положившие в этой стране начаток тому раскольническому движению, которое проходит чрез всю нашу историю,и которое, в отличие от обрядного, мы назовем рефор-мационным.

IX. Церкви

Множество церквей было характеристической особенностью наших северных городов. Одни из них строились обществом, другие владыками из своей казны, иные частными людьми. Когда строило общество — это называлось строить пометом, т.е. складчиною. Иногда строила церковь целая улица, т.е. имеющие дома на улице, где ставилась церковь; иногда основывалась церковь торговою корпорацией): так построена была св. Пятница заморскими купцами, а в Русе построили церковь купцы прасолы. Во время моровых поветрий ставили обыденные церкви, которые следовало в один день и поставить и освятить. Частные люди по каким-нибудь случаям в жизни давали обеты поставить церковь, и такие церкви назывались обетные. Это бывало так, что когда угрожает опасность, то дают обещание построить церковь, если Бог поможет избавиться от опасности, и когда опасность минет, ставят церковь в благодарность Богу. Другие, чувствуя за собой грехи, думали загладить их перед Богом построением церкви.

Построение церквей в Новгороде началось с самого появления христианства. Еще до общего крещения Новгорода и истребления идолов, по известию Иоакимовской Летописи, существовала в Новгороде церковь Спаса Преображения, может быть, на том месте на Торговой стороне, где была такая же церковь впоследствии и где существует она под тем же названием и теперь. В конце Х-го века построена в Детинце деревянная церковь во имя Софии Премудрости Божией о тринадцати верхах, а в Х1-м веке, на другом месте, в том же Детинце, сооружена каменная церковь св. Софии. Она строена пять лет (1045-1050). Для расписки стен ее призваны греческие художники. Об этом событии сохранилась такая легенда. Иконописцы писали образ Спасителя на куполе, по обыкновению, с благословляющею рукою. Но через ночь написанный ими образ оказывался не с благословляющею, а с сжатою рукою. Иконописцы поправили по-своему; через ночь у нарисованного Спасителя рука снова была сжата. И еще раз поправили иконописцы, и еще раз увидали поутру сжатую руку. Наконец, на четвертое утро, иконописцы услышали глас: — "Писари, писари, о, писари! Не пишите меня с благословляющею рукою, а со сжатою! Я в этой руке держу Великий Новгород, а когда Моя рука разожмется, тогда будет граду сему скончание!" О другом местном образе Спасителя сохранилась такая легенда: образ этот привезен из

Греции, и писан когда-то греческим царем Эммануилом. Однажды этот царь хотел наказать священника. Тогда ночью явился ему Спаситель в том виде, в каком был им изображен на иконе, и сказал: "Зачем восхищаешь ты святительский суд?Тебе дано начальство над людьми, — твое дело оборонять их от врагов, а духовно вязать и решать поручено святителям". Явились и ангелы; Спаситель протянул перст и приказывал им нанести удары царю. Когда царь проснулся, то почувствовал на теле боль от ударов и увидел, что на иконе у Спасителя перст был протянут. Тогда царь понял, что не следует светским властям судить духовных особ. Этот образ был патрональным для владыки и всего новгородского духовенства, потому что с ним соединялось предание, охранявшее Церковь от своевольства новгородцев. После падения Новгорода он был отвезен в Москву и поставлен в Успенском соборе.

Церковь св. Софии имела до последнего времени патрональ-ное значение для Новгорода и всей его Земли. Там хоронили владык, иногда князей, и тех граждан, которые особенными подвигами и услугами отечеству удостоивались по смерти такой чести, преимущественно, когда они положили головы в бою за веру и новгородскую свободу. Быть погребенным во храме св. Софии считалось самою высокою честью. В XI-м веке почти не упоминают летописи о построении церквей в Новгороде, кроме Софии и Бориса и Глеба, построенного на месте прежней Софии в 1050 году. Несомненно однако, что существовала церковь Илии в Славне, упоминаемая как существующая в 1105 году, и Спа-сопреображенская, первая, как можно думать, христианская церковь в Новгороде. К этому времени можно отнести и первое построение Михайловской церкви на Софийской стороне на Прусской улице, если только по Новгородской Летописи ее надобно разуметь под освященною 1088 года церковью св. Михаила. Вообще в этот век не могло быть такого обилия церковных построек, как в последующие века, потому что тогда христианство не успело привиться и войти в плоть и кровь новгородского народа.

В ХП-м веке упоминается о тридцати двух церквах и сверх того о восьми деревянных, погоревших в Славенском конце, из которых две оказываются в числе вышепоименованных. На Торговой стороне были каменные: Николая Чудотворца на Ярославовом Дворище (1113), Иоанна-на-Опоках, построенная Всеволодом Мстиславичем (1127-1130), Успения Богородицы на Козьей-Бородке (1135-1144), Климента на Иворовой улице ( 1153), Пятницы на Торгу ( 1156), св. Отец на Дворище ( 1182), Иоанна Предтечи на Дворище (1184) — все они в Славенском конце; деревянные: Георгия (1133), Илии (упоминается в 1146 году — старая церковь), Петра и Павла на Холме (1146), Михаила Архангела ^сгорела 1152 года), Иоанна Ищькова (1181), Ипатия на Рогатице (1183), Спасопреобра-женская (упоминается 1169 г. — старая церковь). Из каменных церквей: Успения на Козьей-Бородке прежде была деревянная, а потом на ее месте построена каменная. Церковь Пятницы заложена была заморскими купцами в 1156 году, но она, как видно, не была достроена, и в 1191 г. сделана деревянная, а каменная совершена уже в 1207 году. На Неревском конце на Яковлевой улице (1136), Саввы Преждеосвященного в Саввиной улице, в Неревском конце (1154), Бориса и Глеба, построенная Садком Сытиничем в Детинце (1167), Иакова в Неревском конце ( 1172), Вознесения (1191 г., свершена в 1211), Сорок Мученик (1199). Из них церковь Вознесения была прежде деревянная. Деревянные: в Неревском конце, Феодора Тирона (1115), Феодора Стратилата (1118), Космодемьянская на Холопьей улице (1143), Василия в Людине конце (1151), Константина и Елены в Неревском конце (1151 ),Троицы в Щити-нице, в Людином конце (1165), Михаила Архангела на Прусской улице (упомин. сгоревшею в 1175 г. — старая церковь), Иоанна Усекновения на Чюдинцевой улице ( 1176), Иакова на Добрыне улице в Людином конце (1181), Власия в Людином конце (1184), Сретения на Владычнем дворе, в Детинце (1191). Сверх того, неизвестно где находилась церковь Трех Отроков на Житуни: Макарий думает, что это место на Прусской улице.

В XIII веке некоторые из церквей, бывшие в предыдущем столетии деревянными, стали каменными: на Торговой стороне церковь Илии на Холме в 1202 г. и Луки Евангелиста, которая была прежде на Колене (след. существовала еще в ХП-м веке), а в 1207 перенесена на улице Лубянку; на Софийской стороне Сорока Мученик (1211), Иакова в Неревском конце — быв прежде каменною, вероятно обвалилась и вновь была отстроена (1229), Феодора Стратилата (1294). Вновь упоминаются деревянные церкви на Торговой стороне: Рождества на Колене в Запольи за Плотницким концом (1226), Димитрия на Славко-вой улице (1262 — сгорела), Бориса и Глеба (1262), Жен Мироносиц (1299). На Софийской: Двенадцать Апостолов между Прусскою и Чюдинцевой (1230); Луки в Людином конце (упомин. угоревшею в 1234), Саввы в Неревском конце (1271 г. — неизвестно какая), Рождества во Владычне дворе в Детинце (в 1290 г. упоминается).

В XI V-м веке строилось много церквей; некоторые каменные на место деревянных; другие вновь заложены каменными. На Торговой стороне, вместо деревянных, отстроены каменные: Михаила Архангела (1302), Бориса и Глеба (1300-1308; деревянная оставалась и сгорела в 1311 г.); св. Отец (1318), на Княже дворе, т.е. на Ярославовом дворище (1310 г.), Христова (1324; дерев, упомин. сгоревшею в 1311 году); Георгия на Лубянице (1356), Прокопия (1359; упоминается сгоревшею в 1311 г.), Феодора Стратилата в Плотницком конце ( 1359 г., упоминается деревян. под 1329 г.), Ипатия на Рогатице (1369-1370), Спаса Преображения на Ильиной улице (1374), Димитрия на Слав-ковой улице (1381-1382), Рождества в Поле (1382), Климента на Иворовой улице ( 1386). Вновь каменные: Знаменская ( 1355), Иоанна у Немецкого двора (1359), Благовещенская на Михайловской улице в Славенском конце (1362), Петра и Павла в Славном (1367), Бориса и Глеба в Плотницком конце на За-польской улице (1377), Филиппа на Нутной улице (1383), Иоанна Богослова в Радоковицах (1383). Деревянные: Димитрия на Бояне Улке (1300). Екатерины на Торгу (упомин. сгоревшею в 1311), Спаса на Лубянице (упомин. сгоревшею в 1329 г.), Никиты в Плотницком конце (1398). Сверх того, упоминается о 22 церквах, сгоревших в 1399 г. Прежде каменные вновь перестроены: Пятницы (1345), Успения (1388). На Софийской стороне, в Детинце: — каменные: Владимира на Воротах, от Прусской улицы (1311), Вход в Иерусалим, близ Софии (1336), Иоанна Златоустаго (1351), вместо деревянной, каменная Рождества Христова, на Сенях (1362); вместо старых каменных: Покрова Пресвятыя Богородицы у Прусских ворот (1389 г.; прежняя каменная упоминается в 1305 году), Бориса и Глеба (1351), деревянная Афанасия и Кирилла обетная (1390); неизвестно какая Богородицы (1351). На Софийской стороне, за Детинцем: каменные вместо деревянных: Троицы в Редятине улице в Людине конце (1366), Василия на Ярышевой улице, в Людине конце (1370), Флора и Лавра на Людгоще улице в Неревском конце (1379), Константина и Елены на Ро-сткине улице в Неревском конце (1390), Димитрия на Данис-лавле улице в Людином конце (1394, о дерев, упом. в 1390 г.). Каменные вновь: Николы в Неревском конце (1313), Богородицы на Прусской улице (1348 г. упом. сгоревшею); Нерукотво-реннаго Образа в Людином конце на Добрыни улицы (1378), Симеона на Чюдинцевой улице (1392), Константина и Елены на Яневой улице (1400); Возобновлены прежние каменные: Кос^ мы и Дамиана (1350, потом перестраивалась в 1375); Сорока Мученик (1356); деревянныя: Лазаря в Зверинцах (1300), Георгия на Борковой улице (1302), Николы на Яковлеве улице в Неревском конце (1356), Петра в Неревском конце (1384), св. Мины в Людином конце (1385 г., упомин. сгоревшею), Алексия в Людином конце (1391 г., упоминается прежде в 1340 г.), Введения на Прусской улице (1391). Неизвестно какие: Владимира на Побережьи близ Детинца, давшая название Владимирскому берегу (133)), Ипатия на Щирковой улице в Неревском конце (.1396).

В XV-м веке были построены на Торговой стороне вновь каменные: Алексия Человека Божия близ Успения (1409), Андрея Первозванного на Щитной улице, в Плотницком конце (1417). Каменные вместо деревянных: Никиты в Плотницком конце (1406), Луки на Лубянице (1424); каменные вместо прежних каменных: Св. Отец на Торгу (1430); Михаила Архангела на Михайловке (1454), Илии в Славном (1455), Успения на Торгу (1458), Димитрия на Славковой улице (1463); неизвестно какая: Николы в Никольском конце за Плотницким. На Софийской в Детинце каменные вновь: Гурия, Самона и Ави-ва у Софии, со Владычня двора, поставленная в память знамения, совершенного от иконы этих святых во храме св. Софии (1410), Петра митрополита на Воротах, от Неревского конца (1416), Николы у св. Софии (1442); каменные вместо деревянных: Афанасия и Кирилла (1416), Милостивого Спаса на Воротах (1426, упоминается 1424 г.), Анастасии (1440; упоминается деревян. 1417). Вместо прежних каменных: Иоанна Златоуста (1434-1437), Петра на Воротах владычних (1438), Бориса и Глеба (1441). За Детинцем, каменные вновь построенные: Архангела Гавриила на Хревковой улице (1413), Воздвижения в Людине конце (1415), Николы на Холопьей улице в Неревском конце (1417), Всех Святых на Черничиной улице в Людином конце (1418), Спаса Преображения на Розвяжи в Неревском конце (1421), Иоанна Милостивого на Людгоще в Неревском конце (1422); каменные вместо деревянных: Усекновения на Чюдинцевой улице (1402), Петра и Павла в Неревском конце (1406), Апостола Луки в Людином конце (1416), Николы на Яковлевой улице в Неревском конце (1417), св. Мины на Даньславле улице, в Людином конце (1417), Иакова на Добры-ни улице в Людине конце (1428), Георгия на Боркове улице в Неревском конце (1434), Введения на Прусской улице (1455); каменные вновь возобновленные: Космы и Дамиана в Неревском (1403), Саввы в Неревском конце (1418). Деревянные на прежнем месте: 12-ти Апостолов между Чюдинцевой и Прусской улицами на Скудельнице (1432). На Городище была церковь Благовещенская, построенная первый раз князем Мстиславом Владимировичем в 1102 году и потом перестроенная вновь Симеоном Ивановичем в 1342 г. — каменная; кроме того, в 1401 году упоминается сгоревшею от грома церковь св. Николы, построенная в 1191 году.

Древнейшая из церквей псковских была церковь св. Троицы, патрональный храм Пскова и его Земли. Она имела то же значение во Пскове, что св. София в Великом Новгороде; псковичи жили под ее благословением, считали своих врагов врагами св. Троицы, шли сражаться и умирать в бою за св. Троицу. Церковь эта построена была Всеволодом Мстиславичем, который с тех пор и остался патроном Пскова. О построении прочих церквей в XII и XIII веках не говорится в летописях, хотя видно, что при Довмонте существовала церковь Петра и Павла на берегу, где Довмонт разбил' нападавших на Псков ливонских немцев. Упоминания о церквах встречаются гораздо чаще с XIV-го века. С половины этого столетия до конца независимости Пскова по летописям известны следующие церкви во Пскове: Архангела Михаила и Гавриила (залож. 1340), Иоанна Богослова на дворе Снетогорских чернецов (1365), Георгия на Болоте (начата 1370), Николы у Вопоки (свершена 1371), Петра и Павла (перенесена на иное место 1373), св. Власия (перенесена на другое место 1373), Кирилла у Смердья моста (постав. 1373), Тимофея-Довмонта (пост. 1373), Василия на Горке (упоминается 1377), Космы и Дамиана на Гремячей горе (основ. 1383), Николы Новаго (основ. 1383), Св. Духа за Стеною (основана 1383), Св. Спаса у Стараго-Костра (основ. 1384), Воздвижения на Княжем дворе (основ. 1384), св> Феодора за Стеною (основ. 1385), Рождества Христова за Стеною (основ. 1388), Воскресения за Довмонтовою Стеною (построена 1395), Богоявления (поставл. 1397), Покрова Богородицы (постав. 1398), Николы на Звозе (1404), Софии за Довмонтовой Стеною (перестроена 1416), Варвары на Усохе (поставл. 1421), Благовещения на Песках (пост. 1421), Знамения у Старого Вознесения (пост. 1421), Старое Вознесение (существ, прежде 1421), Бориса и Глеба возле Петра и Павла (поставл. 1434), Всемилостивого Спаса на Торгу (пост. 1434), Похвалы Богородицы на Романовой горе (пост. 1441, камен. постр. 1466), Успения на Завеличьи (пост. 1444), Богоявления на Бродах (пост. 1444), Димитрия в Довмонтовой Стене (упомин. 1451), Космы и Дамиана на Запсковье (дерев, упомин. в 1458 г., каменная построена в 1462), Воскресения на Полонище (деревян. упом. 1458), Вознесения на Полонище (1467), Николы на Волку (1483), Афанасия (1483), Георгия в Печки (1483), Нерукотвореннаго образа на Запсковьи (1487), Анастасия на Полонище (1487), Алексия святого за Довмонтовою Стеною (1508).

[205] Не сумы ли?

[206] Не приемли приноса в Божий жерственник от неверных ни от еретик, ни от блудник, ни от татей, ни от разбойник, ни от грабитель, ни от властей немилосердных, ни от корчемник, ни от ротник, ни от поклепник, ни от лжива послуха, волхва и потворника, или кто томит челядь свою гладом и жаждою, ранами и наготою, и кто будет от таковых не покается, не приемли у них приноса. (Из Сборн. XV в., прин. Кирил. Белоз. Библ.).

[207] Памятн. Росс. XII в., стр. 155.