Русская республика (Севернорусские народоправства во времена удельно-вечевого уклада. История Новгорода, Пскова и Вятки).: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Таким образом, водные божества передают Садка покровительству друг друга. Когда он благополучно прибыл к Новгороду, стал над озером Ильменем и передал ему челобитье от Волги-матушки, Ильменевой сестры. Из озера вышел удал-добрый молодец, — то был Ильмень-озеро, знакомый прежнему гусляру. "Почем ты знаешь сестру мою?" он спросил его. "Я, — отвечал Садко — гулял по ней двенадцать лет; знаю ее с вершины до устья". — Вот новый повод покровительствовать Садку. Ильмень-озеро сулит ему богатства:

Это, между прочим, указывает, что рыбная торговля считалась вообще промыслом выгодным, приносившим скорое обогащение купцу. Как приказал Садку Ильмень-озеро, так и сделал Садко. Первый раз закинули нанятые работники невода, — вытащили много рыбы мелкой; второй раз закинули — вытащили много рыбы красной; третий раз закинули — вытащили рыбу белую. Сложил Садко свою рыбку в погребе на гостином дворе; через три дня он вошел в погреб. Где была рыба мелкая — деньги дробные; где рыба красная, там червонцы; где белая рыба, там серебряные монеты. Садко, и прежде богатый, теперь уже стал несметно: в другой раз облагодетельствовал его добрый дух озера. Но мало быть богатым: — одним богатством в Новгороде обойтись недостаточно. Нужно еще и уменье жить, обращаться с новгородцами: народ своевольный, капризный; богатство ему нипочем; — только пусть богатый зазнается: и богатство его прахом пойдет, с ним богач головы не снесет. И вот Садко идет опять к Ильмень-озеру просить, чтоб научило его благодетельное существо, как жить ему в Новгороде с людьми новгородскими.

Садко сделал пир. Этого мало. Надобно еще богатому человеку побрататься с простыми небогатыми; иначе подумают, что он считает себя выше других, угощает других свысока, хочет, чтоб они ему были за хлеб-соль благодарны, а сам в ровню с ними себя не ставит. Вот он приходит в братчину-никольщину, покланяется, бьет челом новгородским мужикам, просит, чтоб его приняли в братчину. Так — в одном варианте песни; в другом — дело происходит не в братчине, а в почестном пиру, который задал новгородцам Садко: на пиру этом сидели и двое начальствующих лиц, называемых в песне настоятельми новгородскими; один Фома Назарьевич, другой Лука Зиновьев; должно думать, что в древнейших вариантах нашей песни это были посадник и тысячский. По русскому нраву (в Новгороде, вероятно, сильнее, чем где-нибудь) был обычай: как на пиру в голову молодцам войдет хмель, так молодцы начинают хвалитьсля, хвастаться, величаться. Вот как эта похвальба выражается в песне:

Садко вел себя скромно. Но хмель взял свое. Когда настоятели новгородские стали ему замечать, отчего он ничем не похвалится, не похвастает, Садко, в упоении высокого мнения о своем богатстве, вызывается выкупить все товары в Новегороде, и худые и добрые. Настоятели новгородские ударились об заклад на 30.000 денег. После пира Садко собирает свою дружину: у богатого купца, точно так же, как и у боярина-удальца — своя дружина, подобранная из охотников:, она служит ему, он содержит ее и управляет ею. Садко распускает свою дружину по всему городу, по торговым улицам — скупать товары. Сам он идет в гостиный ряд. Садко с дружиной скупают все товары новгородские. Каждый день они опустошают таким образом новгородскую торговлю; ничего не остается в Новгороде; а на другой день привозят новые товары, и Садку приходится покупать снова. В двух вариантах этой песни разница и противоречие: по одному, Садко в три дня выкупил все товары в Новгороде, и на четвертый день зашел в темный ряд, где стоят "черепаны, гнилые горшки". Садко покупает этот последний товар и говорит с насмешкой:

Но в другом варианте, записанном Рыбниковым в Олонецкой губернии, победа остается за Великим Новгородом: событие представляется естественнее. После каждого дня скупки товаров привозили их вдвое больше, и вот —

По нашему мнению, оба окончания песни имеют свой важный исторический смысл. Колебание между личной свободой, доходившей до владычества произвола, и между строгим могуществом общины составляет отличительную черту новгородской общественной жизни. В первом варианте берет перевес первое, во втором другое. Немудрено, что поэтический народный гений новгородский дал такие различные исходы подвигам своего героя.

Но вот другая песня о том же Садке, уже совершенно фантастическая, с затейливыми признаками языческого мира. Садко отправляется за море продавать новгородские товары.

Далекий и неведомый путь, исполненный опасностей и чудес! Садку везет счастье; он под покровительством могучих существ, управляющих водами; Садко продавал новгородские товары в чужих краях, получал великие барыши; при обычном в песнях способе преувеличений доход его изображается в виде сороковок бочек злата и серебра. Но придет и ему роковой час. Своенравные подводные существа потребуют с него неприятного расчета за помощь, какую оказывали. Ему покровительствовали Ильмень-озеро и Волга-матушка; но есть над ними в пучинах синего моря водяной царь: следовало и ему угодить. Садко плавал счастливо; а на возвратном пути вдруг вздумал пошутить с ним водяной царь. Поднимается непогода; волны бьют в корабль, разрывает ветер паруса; корабль кружится по возмущенной пучине. Садко догадался, говорит дружине своей храброй: "Много мы по морю ездили, а царю морскому дани не плачивали: видно, царь морской от вас дани требует . Велел он спустить другую — не успокаивается море. Знать, морской царь требует иной дани: — живой головы! Садко велит делать жеребья; всякий должен подписать свое имя на жеребье; чей жеребий на дно пойдет, тому идти в синее море. Сперва сделали жеребьи волжен (из тавологи). Садков жеребий хмелево перо; жеребьи всех плывут; Садков идет ко дну. Тогда положили, что жеребьи тех, которым нужно оставаться на свете, пусть потонут, а кого хочет взять к себе морской царь, того жеребий пусть плывет по воде. Сделали жеребьи ветляны: Садков жеребий булатный. Ветля-г.ые пошли ко дну; а Садков булатный плавает по волнам. Садко понял, что водяной владыка требует не другого кого, а именно его, Садка, себе в жертву. "Знаю я теперь за что это, — сказал Садко: — много лет я бегал кораблем по морю, а морскому царю не давал дани: не опускал хлеба с солью на дно морское... За это вот на меня и смерть пришла!" Он пишет духовную: завещает одну часть имения Божиим церквам, другую — нищей братии, третью — молодой жене, четвертую — дружине своей. Это старинный способ распоряжаться имуществом у богатых и влиятельных людей, поддерживавших себя дружиной молодцов, привыкнувших к ним — будь это в военном, будь это в торговом и промышленном быту. Купец богатый, Садко, все еще гусляр; гусли ему богатство дали; гусли ему в жизни были утешение; и теперь, готовясь расстаться с жизнью, он обращается к своим гуслям.

Садко любил роскошь, веселость, забавы. Любил он хорошо одеваться, любил игрывать в тавлеи (шахматы). Вот он и умирать собирается с признаками своего веселого житья-бытья. Он надевает на себя дорогую соболиную шубу, приказывает спустить на воду доску, кладет шахматницу с золотыми тавлеями, сам садится на нее, берет в руки гусли... понеслись корабли по волнам, как черные вороны; — Садко один остался посреди морской пустыни... нет ни горы, ни берега... По одному варианту, ветер понес Садка, и принес к какому-то далекому крутому берегу, где в избе жил морской царь; по другому, он лишается чувств (засыпает) от великого страха, и проваливается в морскую глубину. Там

В эту палату входит Садко. Там живет водяной царь: голова у него что куча сенная. "А, Садко, богатый гость! — говорит он ему: — долго ты разгуливал по синю-морю, а мне дани не плачивал. Теперь сам пришле ко мне в подарочках. Говорят, мастер ты играть в гусельки; поиграй-ка мне, Садко, в гусельки яровчаты!

Садко как заиграл — так не утерпел царь морской, — стал плясать. От этой пляски поднялась ужасная буря на море; вода всколебалась, с желтым песком смутилась... разбивались корабли; много погибло купеческих сокровищ; много потонуло невинных душ. А царь морской все пуще и пуще веселится/дает Садку питья веселого; Садко пьет, и приходит в большой восторг; и так тешил он царя, пока сам от упоения не упал и не заснул. Тут является к нему старец седовласый — песня называет его Николой Можайским; ему тогда взмолились несчастные пловцы... Но этот старец, вероятно (судя по общеязыческому колориту), переделался народным вымыслом в Николая Чудотворца из какого-нибудь нашего языческого древнего благодетельного существа. "Полно тебе играть, Садко, — говорит он, — рви свои струны золотыя, бросай гусли звончатыя: царь у тебя сильно расплясался; море всколебалось; реки быстрыя разливаются; бусы и корабли тонут; много народа православнаго погибает. Садко послушался, проснулся, изорвал свои струны. Тогда старец говорит ему: "Смотри же, Садко: царь морской захочет тебя женить, и приведет тебе тридцать (по другому варианту триста) девиц. Ты не бери хорошей, белой, румяной; а возьми девушку поваренную, что лицом похуже всех; да как положит тебя царь морской с новобрачной, не обнимай и не целуй ея; а то быть тебе в синем море, и не быть тебе никогда в Новегороде". Как сказал старец, так и сделалось. Царь прежде всего хотел, чтобы Садко ему опять заиграл; а Садко отговаривался, что у него струны порвались и шпенечки повыломались, а в запасе у него нет ни того, ни другого. Тогда царь спрашивает: не хочешь ли жениться на душечке, на красной девушке? "У меня воля не своя в синем море", — отвечал Садко. Царь ведет к ему девиц,; Садко замечает позади всех девушку чернавушку, девушку поваренную, лицом хуже всех: ту и взял он. Положил его царь на брачное ложе. Садко помнит наставление благодетеля; крепится Садко, рученьки к своему сердцу прижал... но после полуночи, в просонье, невзначай, накинул он левую ногу на ногу жены своей — и вдруг —

Между тем, плакала по нем жена в Новгороде; запоздал ее милый друг: не бывать, видно, ему с синего моря! А дружина считает его погибшим, поминает Садка плывя на его судах к Новугороду. А стоит Садко над Волховом, на крутом берегу, встречает дружину свою, и ведет в свои палаты в Новгороде. Обрадовалась жена, за руки берет, целует Садка. Выгружает дружина товары заморские, бессчетную казну денежную, а Сад--ко в память своего избавления строит в Новгороде церковь Николы Можайского. С тех пор уже

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ. Церковь

I. Стремление Новгородской церкви к самостоятельности. — Борьба с митрополитами

Христианство в Новгороде боролось с упорной стихией язычества более, чем в Южной Руси. Причиной этого была недостаточность древнего предварительного сближения с новой верой, по отдаленности края; сверх того, быть может, имело влияние и присутствие литовской народности, которая вообще держалась упорнее, чем славяне, старого язычества, когда его начинало вытеснять христианство.

О времени введения христианства в Новгороде у потомков сохранялось предание, что посланные в Новгород Владимиром новообращенные проповедники христианского учения должны были с мечом и огнем посевать его спасительные семена. Миф о том, что низвергнутый в воду божок Перун показывал признаки жизни, образовался и в Киеве, и в Новгороде; но в Новгороде он выразился в чертах более резких, чем в Киеве: в Киеве Перун только выплывал из воды, а последователи его кричали: выды-бай, наш боже!в Новгороде божок, плывя по Волхову, бросил на мост палку и завещал грядущим поколениям междоусобия и гдраки, которые должны были происходить на том самом мосту. "То было как будто проклятие от древней веры народу, который оставил и променял на другую.

Несмотря на официальное принятие христианства, Новгородский край был в Х1-м веке языческим. Летописцы называют новгородцев этого времени людьми вновь крестившимися. ;> В двенадцатом столетии новгородская Церковь должна была бороться с языческими верованиями и привычками. Матери приносили своих больных детей не к попам, а к волхвам — блюстителям языческих верований; религиозное чувство обращалось не к обрядам христианской Церкви, а к языческому Поклонению роду и роженице; семейная жизнь была под покровительством не византийских святых, а домашних прадедовских божков, и женщины, чтоб расположить к себе мужчин, действовали на них талисманами, получавшими силу от освящения посредством языческой молитвы знахаря. Даже и впоследствии, в течение всей истории Новгорода, христианство иногда казалось стихией, противодействующей жизненным силам, почерпнувшим свои первоначальные соки из языческого детства. Еще в темные времена язычества возникли в Новгороде начала той свободы, которая составляла господствующую черту его общественного быта; от язычества сохранился у новгородцев дух свободы, междоусобиц, удальства, предприимчивости личного произвола. И здесь, как и везде в России, Церковь старалась изменить эти своенародные славянские свойства, дать обществу тяготение к власти и поставить идеалом гражданского порядка могущество единодержавия.Естественно, такое направление в Церкви не могло идти непоколебимо, неуклонно и несложно; в свою очередь новгородская Церковь не раз и не в одном случае мирилась с народными началами; духовные, прежде чем стали духовными, были новгородцы; старый дух, переходя от предков к потомкам' с семейными преданиями и понятиями, содействовал своеобразному направлению самых религиозных побуждений.

Новгородская Церковь составляла часть общей русской Церкви; новгородские архиепископы зависели от киевского митрополита, носившего многозначительное название первопрестолышка русского и наместника константинопольского патриаршества, в последнем окончательно сосредоточивались все нити северного православия. Но уже с раннего времени в Новгороде стало обнаруживаться стремление к церковной самостоятельности, параллельно с политической:как в политическом строе Новгород, наравне с другими землями, не отлучаясь совершенно от федеративной связи с русским миром, и пребывая неотъемлемым членом состава общерусской державы, хотел однако удержать ненарушимо свою самосущность, так и новгородская Церковь далека была от того, чтоб отрезаться от общерусской Церкви, но желала, чтоб центральная церковная власть предоставила сколько возможно широкий круг действиям ее местного управления.

В Хi-м веке все для нас темно по краткости дошедших известий; но можно наверное сказать, что церковная местная самостоятельность меньше была развита, чем политическая. Первые владыки назывались епископами до 1168 года; с этого времени стали именоваться архиепископами. В тот период (епископский) встречаются случаи, когда митрополиты, первопрестольг ники русской церкви, смело показывали свои права на подчиненность и подсудность новгородских владык. Один из древних новгородских епископов Лука Жидята, известный между прочим своим поучением, был оклеветан перед митрополитом своим холопом Дудиком. Митрополит призвал его в Киев и, считая виновным, держал его там три года; потом нашел, что он невинен и отпустил; а доносчику Дудику велел отрезать уши и нос за клевету. О преемнике епископа Луки, Стефане, известно, что он был удавлен в Киеве в 1068 г. Подробности этого события неизвестны; но видно, что власть митрополита не ограничивалась тогда благословением и посвящением владык, как после было. Владыка Лука, пробывши долго в Новгороде на своей должности, ездил в Киев оправдываться перед митрополитом по сделанному прежде доносу: так после не делалось до самого начала XV века, когда был подобный поступок с Иоанном в Москве, но считаем был в свое время исключительным делом насилия. Следовательно, новгородская епархия в эти ранние врет мена находилась в более тесной зависимости от митрополии, чем впоследствии. То же видно из известий о владыке Германе; он умер в Киеве в 1096. Следовательно, владыки езжали в Киев по делам, как к своему непосредственному начальству. Скудость известий не дает нам возможности сделать точное заключение — были ли еще в XI и в первой половине XI 1-го века владыки в Новгороде выбираемы с участием народа, и потом уже их только утверждали и посвящали митрополиты, как делалось впоследствии, или же тогда еще митрополиты их прямо назначали. Два случая побуждают склониться к последнему предположению: Никита и Нифонт прибыли в Новгород из Киева; ничто не указывает, чтобы эти лица были новгородские уроженцы. В последующие же времена владыки, напротив, всегда избирались из новгородцев, а не из чужих. Но, с другой стороны, уже первый епископ новгородский Иоанн указал по себе преемника в особе Ефрема. Пример назначения себе преемника владыкой, оставляющим паству, впоследствии часто повторяется в истории новгородской Церкви, — это было одним из признаков ее независимости и самостоятельности: митрополит, в таком случае, утверждал и посвящал не того, кого сам избирал, а того, кого ему представляли из Новгорода. Но в отдаленные времена могло быть, что в таких случаях уважалась более воля завещателя, а не желание тех, кому завещалось. Причина — почему новгородские владыки в древний период новгородской истории находились в более тесной зависимости от митрополита, связуется с малым участием народа в делах Церкви, потому что масса народа была еще предана идолопоклонству, а те, которые были крещены, большей частью были только по имени христиане: народ, таким образом, не имел еще побуждений принимать к сердцу интересы Церкви, и не перенес еще в церковную сферу своих свободных понятий; во всяком случае, новгородская епархия, скоро после ее основания, получила в ряду русских епархий свою важность непосредственно после митрополий; естественно, это было неизбежно, тогда как Новгород в политическом смысле занимал после Киева важнейшее место в ряду русских земель. Построение храма св. Софии — премудрости Божией, подобно как в Киеве, придавало новгородской Церкви особое значение и уподобляло ее киевской.

Права, которыми пользовались иерархи по уставам Владимира и Ярослава, способствовали расширению их власти. Эти права, если и существовали в других местах Руси, то в Новгороде по своей приложимости должны были явиться значительнее. Грамота Всеволода о церковных судах, вероятно, не была первым действующим памятником этого рода. В отношении судов, это — сколок с грамоты Владимира. Вероятно, грамота Всеволода была подтверждением того, что существовало прежде как старый обычай, может быть уже неоднократно и до того времени выражаемый грамотами, до нас не дошедшими. Значительно было влияние, приобретенное владыками посредством суда на множество обстоятельств семейной жизни; не малое дело был надзор над важнейшим отправлением экономического быта — торговлей, все это давало им возможность показывать силу и власть помимо одной чисто духовной сферы. А все, что имело в Новгороде власть, силу и влияние, окончательно, по исконному народному понятию, надлежало исходить из народной воли. И отсюда необходимость избрания владыки на вече.

Об Аркадии, преемнике Нифонта, положительно говорится, что он был избран на вече в 1156 г., прежде чем получил посвящение от митрополита. Его преемником был знаменитый Иоанн. Половина XII века русской истории есть та эпоха, когда ослабело начало, связующее политический состав русского мира и вместе с тем расширялась и укреплялась самобытность земель и более всего Новгорода. Иоанн был духовным защитником местной самобытности. Не даром, поэтому, и память его облеклась у новгородцев такими лучами славы. Личность его сделалась эпической; в народном предании он стал покровителем Новгорода и его свободы. При духовной силе его молитвы совершилось чудо Знаменской Богоматери над суздальцами, — событие, которое и в последующие века оставалось живительным воспоминанием о древней народной славе и чести, вековечным свидетельством небесного благоволения к Великому Новгороду.

Это событие вместе с тем возвышало и достоинство владык вообще; потому что Иоанн содействовал славному чуду не только как лицо богоугодной жизни; молитва его была услышана и потому, что он носил владычный сан; и в последующие века верили, что молитва и благословение владыки поддерживают независимость и благополучие Новгорода. После Иоанна не было примера, чтобы в Новгороде кто-нибудь занимал место владыки не по воле новгородской. По смерти Иоанна избран был его брат, потом Мартирий из Русы. После своего избрания они были посвящаемы митрополитом. После Мартирия был избран в 1201 г. Митрофан. Тотчас после избрания он был введен во владычество и правил духовными делами, прежде чем митрополит, пригласив его для посвящения, бесспорно утвердил народный выбор. В 1211 г. новгородцы изгнали этого владыку и избрали другого, Антония. Но потом составилось у них две партии, — одна за старого, другая за нового владыку; спор предоставили разрешению митрополита, и первопрестольник русской Церкви решил очевидно в пользу (Митрофана) того, за кого было большинство (1220 г.). В Новгороде образовалось две партии; одна клонилась к перевесу монархического принципа в Церкви: она толковала о подчинении митрополиту; другая хотела, чтоб церковное управление сообразовалось с местной гражданской свободой и независимостью. Когда в 1229 г. стали выбирать архиепископа, некоторые выразились так: "кого даст нам митрополит, тот нам и отец". Однако, все-таки взяла верх партия народная; митрополиту не предоставили назначать архиепископа по своему усмотрению, и митрополитом посвящен тот, кто был избран по жребию на вече.

После татарского завоевания Новгород оставался в гораздо большей независимости от завоевателей, чем другие земли. При таком положении и достоинство его местной Церкви возвысилось. Когда сами митрополиты и архиереи других земель не раз ездили к ханам в Орду испрашивать милостей и покровительства сильных нехристей, новгородские владыки ни разу не испытали на себе этой необходимости. Их ограждала самостоятельность политического тела, где они правили духовной сферой. Достоинство архиепископа так поднялось, что вместо того, чтобы владыкам по делам ездить к митрополиту, митрополиты сами приезжали в Новгород. Так после смерти владыки Спиридона, для посвящения Далмата, в 1251 г. митрополит Кирилл сам приехал в Новгород. Это повторилось в 1300 г.: митрополит Максим приезжал в Новгород для посвящения архиепископа Феоктиста. Впрочем, эти посещения митрополитов для новгородцев были тягостны и убыточны: надобно было содержать их многочисленную свиту и дарить; а потому новгородцы не настаивали на этой чести, и после того предпочитали отправлять новоизбранного владыку для посвящения туда, где находился митрополит. Так митрополит Феогност в 1341 г. посетил Новгород, и летописец заметил, что это посещение было тягостно для Новгорода. Поездки нареченных владык к митрополиту совершались только ради одного посвящения, а не для получения права быть владыками: нареченный правил епархией еще до посвящения, со дня своего избрания на вече.

Когда в XIV веке стали возвышаться московские князья, митрополиты, помогавшие всеми силами своего духовного призвания этому возвышению, стали в то же время покушаться на подчинение своей власти новгородских владык. В качестве верховных правителей всей русской Церкви митрополиты домогались иметь за собой право апелляционного суда в духовных делах над новгородскими владыками; со своей стороны новгородские владыки старались удержать свою независимость и выхлопотать себе от константинопольского патриарха ограждение вообще от таких покушений митрополитов. В православной Церкви внешние знаки всегда были важны для внутреннего значения по своему символическому смыслу; тут являются у новгородских владык два отличия: крестчатые ризы и белый клобук. К сожалению, известия об этих отличиях очень сбивчивы и противоречивы. По одному летописному известию, владыка Моисей в 1353 г. посылал к патриарху пожаловаться на митрополита и получил от него грамоту за златой печатью и крестчатые ризы. Мы не знаем обстоятельно, что заключалось в патриаршей грамоте; летопись говорит только, что в ней были постановления о посвящении владык, об издержках по этому поводу и пр. Важно, что крестчатые ризы и грамота даны были новгородскому владыке именно после того, как он жаловался на митрополита: по-видимому крестчатые ризы, означая почетное отличие, имели связь с делом ограждения свободы новгородской Церкви от домогательств митрополита вмешиваться во внутреннее управление и суд; а золотая печать при грамоте означала всегда, что грамота дарует какие-нибудь преимущества; и уже одно то, что патриаршая грамота была с золотой печатью, заставляет предполагать, что в ней заключались благоприятные для владык правила, при которых они до известной степени выигрывали перед судом патриарха свое спорное дело с митрополитом. Но с другой стороны, о крестчатых ризах, которых значение соединяется как-то тесно с грамотой патриарха и со свободой новгородской Церкви, представляется в тех же летописях противоречие и недоразумение: говорится, что крестчатые ризы даны в первый раз новгородским владыкам — не Моисею, от патриарха Филофея, а митрополитом Феогностом предшественнику Моисея, архиепископу Василию в 1346 г. Что касается до белого клобука, то известие о нем еще более исполнено недоразумений. Оно сохранилось не в древних летописях, а в особой повести, которая дошла до нас уже по поздней редакции и самый древнейший известный нам состав ее относится к концу XV века. Сообразно этой повести, белый клобук дан патриархом Филофеем владыке Василию и с тех пор сделался почетным отличием одежды новгородских архипастырей [144].

Но ни эти отличия, ни временные успехи владык перед патриархами не доставили однако полной независимости новгородской Церкви. По духу, господствующему в православии, патриархи держались за старину и не решились нарушать древнего единства русской Церкви. Отделить епархию, прежде зависевшую от другой старейшей, без важных причин, было бы фактом, нарушающим принцип иерархичекой подчиненности, которая составляла сущность порядка церковного строения. Вслед за Моисеем, преемнику его Алексию патриарх Филофей (который после отсылки крестчатых риз успел потерять, а потом снова приобресть свой сан) писал, что знак отличия, данный Моисею, касается только лица этого архиепископа, а не составляет вообще преимущества сана новгородских владык.

Причины, побуждавшие владык искать устранения новгородской Церкви от власти московских митрополитов, зависели от политических отношений Великого Новгорода к московским князьям. Новгородская Церковь охотно и всегда готова была признать над собой первенство митрополита, если только он не станет вмешиваться в управление, так как и Великий Новгород охотно и сознательно готов был признать над собой первенство великого князя — верховного главы русских земель, — с тем, чтобы великий князь оставил ему старую свободу. Но владыки, как новгородцы по происхождению, постоянно были участниками политических дел, и поэтому должны были сочувствовать всякому патриотическому движению своего края, благоприятствовать его самобытности; а между тем, митрополиты московские явно благоприятствовали стремлению великих князей подчинить единству верховной власти самостоятельность всех частей древней удельновечевой федерации. Когда Великий Новгород находился в хороших отношениях с великими князьями, — ив церковном отношении между владыкой и митрополитом согласие не нарушалось. Так, например, когда Великий Новгород был в союзе с великим князем Димитрием Ивановичем, и митрополит Алексий ладил с новгородцами, тогда избранный в Западной России в митрополиты Киприан присылал к ним послов с тем, чтобы после смерти Алексия быть ему единым первопре-стольником в России. Новгородцы отвечали, что они признают митрополитом того, кого признает великий князь московский.

Так-то епархия новгородская оставалась в своей фактической независимости, признавая над собой старейшинство митрополита, но стараясь, чтоб это старейшинство выражалось только тем, что новгородский архиепископ должен был посвящаться от московского митрополита и состоять под его благословением. Даже и по смерти митрополита Алексия в 1377 г. новгородская Церковь пребывала в добрых отношениях к Москве. В 1380 г. владыка Алексий ездил в Москву к митрополиту Киприану, хотя новгородцы вообще не любили Киприана, так как и великий князь не любил его. Но тут сделалось замешательство в митрополии: великий князь московский в 1382 г. удалил от себя Киприана; у Димитрия был другой претендент на митрополичий престол: Пимен, который после смерти митрополита Алексия ездил в Царьград, с умершим на пути кандидатом в митрополиты протопопом Михаилом или Митяем. Он, как говорили, воспользовался в Царьграде бумагами покойного и был посвящен патриархом Нилом. Заточенный великим князем по своем возвращении, Пимен по изгнании Киприана получил управление с честью, но вскоре великий князь стал им недоволен и просил патриарха посвятить в митрополиты суздальского епископа Дионисия. Дионисий в 1383 году был посвящен, но на возвратном пути задержан в Киеве князем Владимиром Ольгердовичем, сторонником Киприана. Таким образом было разом три посвященных митрополита всея Руссии, тогда как должен быть один. Дионисий скоро умер в заточении; оставалось после него все-таки двое. В это-то смутное время новгородцы, поссорившись к тому же с великим князем, увидели случай утвердить свою церковную независимость и постановили правило — никогда уже не обращаться к суду митрополита, чтобы новгородский владыка имел право верховного суда безо всякой апелляции и судил по номоканону. По удалении владыки Алексия в уединение (1388 г.), избранного на вече в сан архиепископа, Иоанна посвятил не Киприан, а Пимен в Москве. Власть последнего была не тверда. Неудивительно, что, не желая потерять признания своего сана Новгородом, он не изъявлял притязаний своих предшественников. Оттого-то из двух митрополитов, московского и западно-русского, новгородцам выгодно было признавать московского. Но Киприан выиграл наконец свое дело против всех претендентов, и в 1389 г. сделался единым митрополитом.

Тогда-то, не забывая, конечно, нерасположения, какое оказывали ему новгородцы, Киприан энергически заявил права своего сана над новгородской Церковью. В 1391 году он сам прибыл в Новгород и потребовал, чтобы Великий Новгород уничтожил свою грамоту 1384 года, называл ее противозаконной, домогался, чтоб новгородская Церковь подчинялась митрополичьей власти и признавала ее верховный суд. — "Нет, — отвечали ему новгородцы, — мы уже крест целовали, как один человек; мы написали и попечатали грамату, — души свои запечатали!" — "Я с вас сниму крестное целование, — говорил им Киприан, — сам сорву у грамоты печати; я прощаю и благословляю вас, а вы мне дайте суд, как было издавна при прежних митрополитах". Новгородцы стояли упорно за независимость своей местной Церкви, и Киприан уехал с нелюбьем. Собственно на деле подсудности митрополиту не было уже давно и до 1384 г. Постановлением этого года хотели только освятить то, что существовало прежде как обычай.

Следствием отказа новгородцев исполнить волю митрополита было то, что повод к воизникшей после того войне великого князя с Новгородом был двойной: независимо от даней, которых уплаты требовал великий князь московский, война была объявлена и за права митрополита. Новгородцы, однако, уступили. В 1393 г. они отправили Киприану свою целовальную грамоту и приняли от него благословение. Они отказались от того, что делали самовольно вопреки уставам Церкви, но думали было поправить дело и выиграть его путем законным: отправили к патриарху Антонию послов просить утверждения своей духовной независимости. Но патриарх Антоний, как и предшественники его, не захотел нарушать единства русской Церкви; он объявил, что, по старине и по церковным правилам, Новгород должен состоять под властью общерусского первопре-стольника [145]. В 1395 году вместе с митрополитом Киприаном приехал в Новгород послом от патриарха вифлеемский епископ и привез новгородцам назидательное поучение о покорности митрополиту. Замечательно, что новгородцы, в надежде склонить патриарха, угрожали ему через свое посольство принять западную веру, если он не освободит их Церковь от власти митрополита. Неизвестно, в каком тоне дана была эта угроза; вероятно только как опасение за самих себя, а не как решимость поступить в самом деле таким образом. Но эта угроза не только не расположила патриарха делать угодное Новгороду, а напротив, должна была побудить самого патриарха быть настойчивее; в противном случае, исполняя волю Новгорода ради угрозы себе, он показал бы свою слабость. В 1401 г. Иоанн ездил к митрополиту советоваться о духовных делах, чего прежде не бывало: ни один владыка до того времени не ездил в Москву к митрополиту иначе, как только для посвящения.

Таким образом, не отстоявши своей политической самобытности от притязаний московского великого князя, Новгород не отстоял и церковной от московского митрополита: и в том, и в другом случае действовало убеждение в необходимости сочетания своей отдельной местной самостоятельности с единством общего русского отечества. Это убеждение было слишком сильно для того, чтобы дать перевес местным интересам.

[144] Карамзин полагает, что белый клобук был не что иное, как отличие, означавшее, что носивший его архиерей был не монах, а посвящен в свой сан из белого духовенства. В этом случае историограф ссылается на императора Кангакуэена, извещающего, что в Константинополе патриархи не-монашеского звания носили белые клобуки и приводит в подтверждение примеры, что русские епископы ростовские — Леонтий и Исайя — изображались в белых клобуках; и туровский епископ Антоний носил белый клобук, в 1405 г. (t.IV, прим. 360). Но Василий, получивший первый из новгородских владык белый клобук, был пострижен в монахи и, следовательно, такое отличие, если оно точно имело это значение, никак не идет к нему.

[145] Повинуйтеся митрополиту Русскому. Новг. Л., IV, 99.