Русская республика (Севернорусские народоправства во времена удельно-вечевого уклада. История Новгорода, Пскова и Вятки).: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Рыбная торговля была значительной ветвью в Новгороде. Обычай хранить посты поддерживал эту торговлю: купцы нанимали рыболовов, доставлявших им рыбу, и возили ее на продажу в города. Памятью о значительности рыбной торговли служат песни о Садке, богатом госте, который свое баснословное богатство приобрел рыбными промыслами.

Главным пунктом хлебной торговли был Новый Торг, город, стоявший на границе Новгородской Земли со страной, откуда привозился хлеб: и потому-то он сделался между другими пригородами значительным торговым местом. Новгородские торговцы селились в нем и вскоре образовали там свои местные интересы, иногда противные собственно новгородским. Торговая деятельность понуждала новгородцев селиться и в других пригородах и основывать отдельное торговое общество. Таким образом, в Русе и в Ладоге существовало особое купечество. Уже в XII-м веке, в грамоте Всеволода, встречаются деревские и бежецкие купцы. Были свои купцы на Онеге, в Кореле, в Вологде и в Перми, и во всех краях образовалось торговое сословие. В каждом крае какой товар производился или удобнее получался, там заводились и купцы, добывавшие этот товар. Купцы, поселявшиеся в пригородах, в самом Новгороде по своей торговле имели уже второстепенные права, чем настоящие новгородские, но с преимуществами против купцов других земель. По грамоте Всеволода Гавриила, новоторжане платили пошлин более, чем новгородцы, но менее, чем полочане или смольняне.

VI. Новгородское купечество. — Товарищества. — Опасности, их вызывавшие

Купцы новгородские, в торговом отношении, составляли компании или артели, сообразно или направлению своей торговли, напр.; купцы заморские, купцы низовские, или же по предметам торговли, например, купцы-прасолы, то есть торгующие съестным товаром, купцы-суконники, торгующие сукнами, рыбные, хлебные и пр. Соединяясь между собой в торговое товарищество, они принимали покровительство какой-нибудь церкви и святого патрона. Это видно из Всеволодовой Грамоты, где указывается до некоторой степени состав такого товарищества, называвшегося Ивановским, под покровительством св. Иоанна-на-Опоках. Каждый член компании, вступая в нее, обязан был давать вклад в пользу всего товарищества (пятьдесят гривен серебра) и сверх того жертвовать на церковь св. Иоанна 29 V2 гривен серебра. Это делалось один раз и называлось "вложенье" в купечество. Купец, сделавшись таким образом членом товарищества, назывался, по отношению к этому товариществу, "пошлый купец" и оставался им до смерти; — дети его уже сами собой, без собственного личного вклада, были, как родители, членами товарищества. Они выбирали из среды себя двух старост для управления делами торговыми и для торгового суда. Сверх того, выбирались трое старост от житых людей и тысячекий от черных (неизвестно, был ли он общий тысячскнй или особый для товарищества). Эта компания имела особое значение торговли воском и освобождалась от власти посадника. Впоследствии торговое значение ее расширилось. При церкви св. Ивана-на-Опоках производился вес, и не только воск, мед, но и другие товары входили в круг торговли ивановского купечества: олово, свинец,_железо, ладан, квасцы и даже скот, который для продажи в городе пригоняли к Ивану-на-Опоках и там брали за него пошлины. Так было еще в XII-м веке. Во всей Европе в средние века были такие товарищества, и самый немецкий двор представлял такую компанию под покровительством святого Петра. Из актов, относящихся до сношений Новгорода и Пскова с немцами, видно, что новгородские купцы торговали компаниями с Ганзой и ли-вонцами, которые также составляли компании. В делах, возникавших между ними, сношения делались от целой компании, и все члены, называвшиеся складчики, считались ответственными по делам своего товарищества; напр., в акте, относящемся до первых годов XV-ro века, жалуются сыновья нескольких отцов, предъявляя требование на внуков колыванского посадника в 400 рублях[141].

Не может быть, чтоб ивановское купечество составляло единственный, Исключительный факт в новгородской торговле; есть больше вероятия думать, что, кроме ивановской, существовали и другие артели. Всеобщность этого способа торговли была слишком развита в те времена и истекала не из прихоти какого-нибудь князя, а из духа времени. Под церковью св. Ивана-на-Опоках хранились товары ивановской компании; но известно, что и под многими другими церквами хранились товары, например, в Успенской, Пятницкой, Дмитревской; те купцы, которые таким образом поверяли свои товары одному месту, непременно должны были иметь между собой общую связь и признавать покровительство той церкви, где сохранялось их достояние. Притом же есть указание, что одну церковь, именно Пятницкую, строили купцы заморские, следовательно, и эта церковь имела одно значение для кружка купцов, посвятивших себя одной ветви торговли. От этого-то иноземные торговцы и обязаны были давать дар этой церкви: она была покровительной церковью той компании, которая вела с ними преимущественно торговлю, покупала у них товары. Так же точно в Русе построили церковь Бориса и Глеба купцы-прасолы. Так как эта церковь имела значение для прасолов, то, без сомнения, и прасолы имели между собой связь, составляли товарищество. Церкви в новгородском мире вообще имели торговое значение: в церковных подвалах хранились товары; в самых церквах держались лари, где лежали книги, куда записывались торговые сделки, так что как скоро делалось что-нибудь письменное, то один экземпляр оставался в церкви и в случае спора служил доказательством справедливости. Эти товарищества и были причиной того, что в Новгороде почти все старые церкви делались с подвалами, приспособленными к хранению товаров.

Артельное устройство, соединявшее купцов, было также у промышленников и ремесленников. По известию новгородской скры, лоцманы, проводившие иноземные суда, составляли артели и имели старосту, которого немцы называют альдерманом. Одна такая артель занималась проводом судов по Неве, другая по Ладожскому озеру, третья по Волхову. Рыболовы составляли также товарищества, и это древнее обыкновение до сих пор соблюдается у ильменьских рыболовов. Без сомнения, поводом к образованию товариществ более всего располагали опасности, которым подвергалась торговля повсюду. Выше было сказано, как часто нарушались дружелюные отношения с иноземными торговцами. Как только вспышка с Орденом, — Ганза становится в неприязненное отношение к Новгороду: немцы задерживают новгородских купцов, новгородцы то же делают у себя с немцами. Самая форма товариществ в торговле, предохраняя от опасностей, служила им и поводом; напр., новгородцы по делу частному за оскорбление купцов своих взыскивали на всех вообще немецких гостях. Дожидаясь, напр., послов с Готланда, которые должны были уладить возникшие споры, новгородцы задерживали купцов на немецком дворе. Так же точно по какому-нибудь недоразумению со стороны новгородцев или псковичей немцы арестовали и конфисковали товары русских людей, неприглашенных вовсе к делу и непричастных вовсе к недоразумениям.

Плавание по Балтийскому морю не было безопасно от разбойников. Иногда шайки их, под предводительством знатных дворян, были до того сильны, что государства обращались с ними, как бы с законной силой; так, в 1382 году Ганза заключила перемирие на положенный срок с морскими разбойниками. В 1386 году королева датская Маргарита заключила с ними четырехлетний мир; для поддержки на море безопасности кораблей от разбойников приморские города собирали налоги и содержали на море оборонительную стражу из судов: в 1393 году употребили для этого сбор с новгородских пошлин. Потеря от разбоев на Неве, понесенная новгородскими торговцами и убийства их разбойниками, были поводом притязаний к немецким торговцам, и города старались оградить своих купцов от таких притязаний. В 1395 году ограблены были, какими-то братьями Виталиями, новгородские купцы (Ермил Карпин, Василий Юрьев, Павел Тимофеев, Иван Константинов, Трифон Нестеров, Кузьма какой-то, называемый в немецких актах Marckemin?). Некто Якоб Абрагамсон отнял у разбойников ограбленное, и их самих предал суду на смертную казнь, а русских, взятых разбойниками, привел в Ревель.

Во Пскове торговля подвергалась еще чаще таким внезапным разорениям [142].

Северные государства давали привилегии на неприкосновенность торговцев во время войн только ганзейцам: это не простиралось на новгородцев, когда Швеция находилась во вражде с Новгородом. Даже ганзейцам давались привилегии с ограничениями: так, например, из уважения к торговле, шведский король обещал не трогать немецких купцов, отправляющихся из Германии в Новгород и обратно, и даже распространил это право на проводников из русских, сопровождавших немецких купцов; но это право предохраняло их только от умышленных нападений, а не от войска, если оно в своем движении их встречало. Новгородские купцы не были ограждены ни в каком случае, и действительно, по поводу несогласий Новгорода со шведами подвергались разграблению и убийству. В 1317 году обонежские купцы побиты немецкими и шведскими разными людьми, вошедши в Ладожское озеро. В 1338 году в Ладоге погибли новгородские купцы от немцев. В самое мирное время купцы могли подавать повод к взаимным ссорам и убийствам. Случаи, предупреждаемые в договорных грамотах с иноземцами, уже через то самое показывают, что они были явлениями не исключительными; например, предупреждается, сколько брать вознаграждения, если купец оскорбит чужую жену или дочь, или собьет с головы у женщины убор; из этого видно, как дерзки могли быть торговцы в чужой стране. Разумеется, договор о том, сколько следует платить в таком случае, не исполнялся, потому что нельзя было обязать законом мужа или отца довольствоваться пеней, и, конечно, были такие, что вместо того, чтоб взять по суду сорок гривен кунами, да другие сорок в пользу оскорбленного лица женского пола, предпочитали лучше самому убить оскорбителя и заплатить десять гривен серебра, как в том же договоре показано. Как всегда бывает в обществе, где прочное сознание обоюдных выгод не заставляет одного человека уважать другого, торговец смотрел на чужого торговца как на своего врага, которого надобно обмануть. В том же договоре с Ганзой говорится о том, как поступать тогда, когда варяг должен русскому или русский варягу и станут запираться. Конечно, были случаи, что по поводу взаимных несправедливостей по торговле купцы разведывались сами собой, вместо того, чтоб судиться. Мы уже из предыдущего обзора видели, что вся история торговых отношений Новгорода и Пскова к немцам есть ряд беспрерывных взаимных недоразумений, в силу которых опасность, постигшая одного купца, переходила на всех.

Кроме всех этих опасностей, сопровождавших новгородца в торговле иноземной, его встречали еще опасности от природы; плавание было мало ограждено от воздушных перемен; искусство было мало развито, и если торговый плаватель избегал опасностей от людей, то мог погибнуть от бурь.

В русских странах новгородский торговец не был изъят от повсеместных опасностей. При распрях, возникавших у Новгорода с русскими князьями, за изгнание их родственников из Новгорода часто терпели купцы, захваченные врасплох в земле, недовольной на новгородского князя. Так в 1215 году князь Ярослав Всеволодович задержал гостей новгородских и ограбил их. В 1273 году новгородскую волость воевал Святослав с тве-ричами и тогда у "гостинников по Низовской Земле товары отымаша". В 1323 году, во время несогласия Новгорода с Устюгом, устюжане ограбили новгородцев, ходивших в Югру, конечно, с промышленной целью. В 1372 году во время войны Новгорода с Михаилом тверским с обеих сторон пострадали торговцы. Новгородцы поймали, ограбили и некоторых перебили из тверских торговцев, захваченных в Торжке; а Михаил, взяв Торжок, ограбил всех купцов новгородских и новоторж-ских. Независимо от того, что торговцы попадали в ратное время к неприятелю, они делались жертвой и разбойников; в особенности в XIV веке заметен в Русской Земле вкус к разбоям. Так, в договоре второй половины XIV века новгородцы жалуются, что их купцы ограблены перед Невой немецкими разбойниками; из новгородцев самих были такие же молодцы: охота ушкуйничать тогда была обычна. Когда одни ездили торговать, другие гнались за торговцами и грабили их. Все это заставляло купцов держать оружие и отправляться в торговый путь, как в военный поход. Купец новгородский был вместе и воин, и мы видим купцов вместе с боярами на сражении.

Опасности не миновали купца и в городе. Новгород и другие торговые города севера часто опустошались пожарами. Предохранением служили каменные церкви, но и туда достигал огонь, особенно к тем товарам, которые лежали в самой церкви, а не в подвале. Так, в 1299 году сгорела церковь Иакова в Неревском конце и тогда погорело много товаров и в других церквах. Часто во время всеобщей суматохи, произведенной пожаром, в церкви врывались молодцы и расхищали достояние торговцев. Иногда же и без огня молодцы в Новгороде составляли шайки и нападали на торговцев.

Среди такого государственного склада, где личная свобода мало обуздывалась установившимся сознанием святости определенных форм, богатый и знатный человек, возвысившись над другими, легко мог подвергнуться внезапной опасности и потерять все зараз: так и купцы новгородские терпели во время народных бедствий, когда масса злобствовала вообще на всех, кто не разделял с ней ее страданий; так, например, во время голода бедные грабили зажиточных; тогда-то доставалось богатым торговцам.

VII. Приемы и характер местной торговли

Артельное устройство торговли, вероятно, имело влияние на то, что в Новгороде торговый механизм носил особый отпечаток, отличный от московского; в Новгороде не было рядов в том смысле, как в Москве. Во Пскове в конце XV-гo и в начале XVI-ro века встречается слово ряды, но это, кажется, означает купеческие товарищества или артели, потому что ряды имели своих старост; купцы были поделены на ряды под начальством старост. В Новгороде в первый раз в 1507 году московский государь велел завести торговый ряд по-московски. Не упоминается и о лавках, кроме немецкого двора. Герберштейн говорит, что в его время волховский мост был застроен лавками, и неизвестно: древний ли это обычай, или он возник уже после падения независимости. Впрочем, из некоторых неясных известий видно, что в древности в обычае было в удобные для торговли места в городе ставить строения и собираться в них с товарами. Так в 1371 году немецкие послы, предлагая новгородцам мирный трактат, требовали, чтоб новгородские купцы не стояли на мосту (по рву) по обеим сторонам немецкого двора, не вколачивали шестов в забор (верно, для вывески товаров) и не ставили строений на земле, принадлежащей немцам по праву. Дворы были как местом жительства приезжих, так и местом торговли; кроме немецкого и готского дворов существовал еще плесковский, а в XVI-м веке упоминается тверской. Так как нам известно, что дворы в Новгороде существовали принадлежавшие какому-нибудь одному краю, то, вероятно, тверской двор не был московским изобретением, а существовал еще и прежде. Должно думать, находились в Новгороде также дворы и для торговцев других земель. Для псковичей и тверичей приезжавших были свои дворы; но в Новгород приезжали и полочане и смольняне, как это видно еще в XII-м веке из грамот Всеволода; быть может, и они имели свои торговые помещения.

В дворах были лавки и амбары, как показывает устройство гостиного двора в XVI-м веке. Хотя при московском владычестве изменилось устройство торговых мест, но в то же время оставалось еще много особенностей, по которым можно несколько угадывать старину. Дворы не были новым московским учреждением, потому и устройство их внутри могло оставаться по старине. Это тем более вероятно, что описание новгородского двора в XVI-м веке представляет сходные черты с древним устройством немецкого.

На основании этих данных можно представить себе, что такое были гостиные дворы. Это длинные здания с отделениями внутри, называемыми амбарами и лавками. Амбары были отделения просторные; там помещалось несколько приезжих торговцев со своими товарами; лавки были маленькие отделения для одного или двух: товары лежали в коробьях и висели на жердях. Другие амбары, обыкновенно внизу под описанными выше, назначались для громоздких товаров: там кучами лежали соль, сухая рыба, яблоки, шерсть в рогозинах и пошевах и прочая. Товары городских купцов хранились в церковных подвалах, в пристройках около церквей, и даже в самых церквах; на это указывают разные ниши и закоулки, до сих пор существующие в новгородских церквах. В старину хозяева приобретали в дом необходимое в больших запасах на продолжительное время; не было таких каждодневных потребностей, как теперь; не было нужды устраивать и мелочных лавок; торговля не дробилась так, как теперь. Если кому нужно сделать покупку, он отправлялся прямо к купцу в дом; купец доставал ему товар или из своей домашней клети, или шел в церковь и оттуда брал его. Нужды были не сложны, а роскошь обращалась к немногим предметам, например, посуде, платью; потребности комфорта не изменялись быстро и часто: то, что годилось отцу, годилось и сыну. Поэтому покупки большей частью были оптовые. Хозяин скорее мог обойтись без некоторых потребностей, чем удовлетворять их мелочными покупками. Оттого-то, быть может, и не видно существования мелочных лавок. Понятно, что гостиные дворы были необходимы в торговом городе; приезжий находил там и пристанище своим товарам, и себе квартиру; а хозяин, живший своим домом, мог и торговать у себя в доме, и лавка была у него скорее для хранения товара, чем для продажи. Съестные припасы и разные мелкие хозяйственные статьи вседневного обихода продавались на торгу обыкновенно с возов и саней, на которых приезжали поселяне в известные недельные дни; городские прасолы выставляли свои снадобья на стольцах, скамьях и носильцах. Хлебы продавали хлебники и калачники перед своими пекарнями. Лётом с обеих сторон Волхова пригоняли в город к большому мосту плоты с разными сельскими изведениями: тут были разного рода зерновой хлеб, толокно, сухая рыба, хмель, орехи, воск, мед, соль, ягоды (особенно клюква и брусника), зола, солод. Торг происходил на берегу; богатые купцы и хозяева закупали у поселян оптом и свозили себе по дворам; иногда же выгружали товары на берег, сваливали их у церквей и там происходила раскупка. В XVI-м веке, когда вводились московские обычаи, было запрещено следовать этому старому обыкновению. В ряду пригоняемых по Волхову на продажу предметов важное место занимал древесный товар. От больших и частых пожаров эта торговля была развита в Новгороде. Приплавляли во множестве строевой лес, доски, брусья, тес, дрова, лучину, уголья, мох для конопаченья стен и, наконец, готовые срубы для хором,повалуш, горниц и клетей.

В Новгородской Земле обычным временем торговли были ярмарки; их было множество по пригородам и погостам, как это видно из актов XVI-ro века, когда хотели ограничить их число, существовавшее исстари. Ярмарки отправлялись по поводу праздников и продолжались по неделям и больше, смотря по важности торгового пункта, так что купцу можно было целый круглый год разъезжать по ярмаркам из одной жилой местности в другую; и это было в обычае у купцов. Близ самого Новгорода были ярмарки в окрестных посадах: в Липне, в Понедельске, на Взводе; в новгородской волости значительные торжища были: в Русе, Ладоге, Торжке, Яме, Орешке, Кореле, в Бронницах, в Бежицах и в Порхове. На всех этих торгах толпились купцы не только новгородские, и новгородских пригородов и волостей, новоторжцы, ржевичи, бежичане, шелонцы, вожане, деревцы, но и других земель: псковичи, москвичи, рязанцы, тверичане, бе-лозерцы, торопчане, смольняне и литвины. Торжища собирались близ разных монастырей на их храмовые праздники; поездки туда совершали вместе и для торговли, и на богомолье. Все эти торжки были в те времена сборным местом сношений: туда приезжали не только закупщики товаров и продавцы, но и хозяева для закупки домашнего обихода. Эти торжки были и местом развлечения: тут заводились корчмы с пьяными напитками и веселыми женщинами; там скоморохи потешали народ зрелищами. Поэтому, кроме тех, которые являлись туда наживаться, были и такие, которые приезжали туда проматывать состояние: одни Богу молиться, другие беса тешить. Сообщения происходили по рекам, и потому торжки заводились в таких местах, которые прилегали к водному пути. В этом отношении новгородская волость представляла большие удобства, потому что из Новгорода во все стороны разветвлялся водяной путь. Переезжали с Торжка на Торжок на учанах, ладьях, стругах; гребцы стекались толпами на работу к пристаням: этот промысел питал значительную часть черного народа. Другие держали сухопутные подводы на волоках между реками. Таким образом, торговля имела странствующий характер, и купец вел подвижную жизнь, как воин.

VIII. Меры, вес, монета

Меры и весы в Новгородской Земле были своеобразны, и даже после падения независимости долго оставались особенности, отличные от обычаев других земель. Старые новгородские единицы мер и веса приблизительно видны из позднейших известий по их отличию от московских. Сыпучие тела измерялись коробьями, которые подразделялись на зоб-ни: каждый короб имел три зобня, зобень — два ползобня. Другие, более массивные меры сыпучих тел были пуз и пошев. Это были глазомерные единицы. Более определенная мера была окова, делившаяся на четыре четверти, а каждая четверть была более московской и весила до 8 V2 пудов, тогда как московская весила от 5 до 6 У4 п. Впрочем, и на Севере были разные четверти; так, например, во Пскове была своя, больше новгородской; на Двине была иная, еще больше псковской. Каждая четверть делилась на две осьмины. Соль продавалась пошевами.

Для жидких тел употреблялись бочки и ведра. Ведро делилось на носатки. Для меры сукон и материй существовыали локти, но эти товары чаще продавались кусками, носившими название материи; величина была разная. Вес в Новгороде для тяжелых товаров был кап — 8 пудов ливонских, а каждый пуд ливонский равнялся нашим 1 V2 пудам. Другой, меньший вес был пуд. Еще меньший — гривна, или фунт. Гривна новгородская была более гривен других земель русских, потому что и впоследствии новгородская гривна равнялась 92-м золотникам 92-м долям московской гривны. Весы назывались скалвы. Для предотвращения недоразумений в Новгороде существовали скалвы, утвержденные правительством при церкви Иоанна-на-Опоках. Была также и правительственная мера — локоть и находилась при той же церкви. В торговле с немцами в употреблении был немецкий вес, который принимали псковичи у себя, но новгородцы неохотно принимали его, и если случалось им продавать на него свои товары в ливонских городах, то оставались в потере. Так в 1396 году возникли по этому поводу недоразумения, и новгородцы присылали своих послов; вообще, торгуя с немцами, новгородцы охотнее продавали и покупали неопределенными единицами, сообразными разным товарам, например, материи штуками (stucke) и терлинками (terlink), на которые разделялись штуки, питья — бочками, сукна — кусками (laken); но здесь уже по самой неопределенности нельзя было избегнуть недоразумений. Новгородцы жаловались иногда, что немцы привозят к ним бочки маленькие или "лакены" короткие, и, уменьшая массу или размер товара, брали за него ту же цену, как прежде.

Меры и весы вообще существовали собственно только для предотвращения споров. Обыкновенно торговля в Новгороде редко происходила на вес и меру, а чаще всего на единицы, имевшие неопределенное значение, в роде пуза, пошева, короба, зобня, веника — для сена и соломы. Когда один покупал у другого, то размышлял, какой объем известного товара может удовлетворить его потребностям на известное время и поэтому делал покупку. Так, например, соль продавалась пошевами. Хозяин знал, насколько ему, примерно, пойдет пошев и покупал таким образом. Весу и меры для него не нужно было. Точно так же и покупая тягучие тела, например, сукно, покупщик смотрел на кусок и соображал, что из него можно сделать.

О монете в древние времена нашей истории есть достоверные сведения. После открытия нежинского клада, после разработки этого вопроса нашими учеными, нет возможности в настоящее время признавать старую гипотезу о том, что у нас в старину звонкой монеты не было, а заменяли ее кожаные лоскутки. В Новгороде приготовление звонкой монеты было тем возможнее, что новгородцы издавна получали слитки закамского серебра от Перми и Югры. Но несомненно то, что до XV-ro века в общественном понятии представление ценности соединялось неразрывно не с выражением ее посредством монетных знаков, а с предметами, составлявшими действительно драгоценную потребность жизни. Такими предметами преимущественно перед другими были меха. Поэтому единица, выражавшая ценность, была куна, куница, т.е. понятие о ценности известной вещи слагалось так, что за эту вещь можно приобрести столько-то куньих мехов. Почему именно куница, а не другой мех получил это значение, указывает то, что куний мех был из всех мехов среднего достоинства — не слишком низкий, не слишком высокий. Для означения более низких ценностей служили белки или векши; то есть, применяя это название, выражали ценность вещи тем, что за нее можно приобрести беличий мех. Но меха ценились разно, по сорту, и оттого возникли ценности более частные* как ногата и мордка, то есть такие единицы, на которые можно приобрести мех из ног или морд животного. Меха не составляли исключительного представления ценности; оно соединялось также со скотом; скот означал вообще казну, сокровищницу, потому что в древнейшие времена скот составлял домашнее богатство хозяина. В скрах немецкого двора есть выражение ценности го-ведо, вероятно штука скота или кусок мяса. Еще выражением ценности служили хлеб и мед. Постановляли, что по такому-то поводу надобно заплатить столько-то хлебом и медом. Потребности были так немногосложны, что при покупках сейчас же приходило в голову количество, потребное для обычного домашнего обихода, предметов, усвоенных в жизни, так. что количество монет прежде всего в воображении представляло количество общеупотребительных материалов. Теперь количество рублей не может живо напомнить нам всего, что на эти рубли.можно приобрести, ибо наши потребности разнообразны, а в юношеские времена общества это было возможно и удобно. Впрочем, все эти предметы ценности уступали мехам, так что последние принимались для названий ценности. Но название мехов для названия денег удерживалось даже и в века большого разнообразия житейских потребностей, хотя уже утрачивало свое буквальное значение, так как и у нас до сих пор существуют рубли, хотя это уже не рубленые куски, каковы были те, с которыми первоначально соединялось значение этого слова.

В Новгороде не видно ни ногат, ни резаней, — единиц, употребительных в других землях. Наибольшая монетная единица была гривна, — слово, первоначально означавшее определенное металлическое шейное украшение, кольцо, потом вес и, наконец, монету по отношению к весу. Гривной, в монетном смысле, назывался отрубок металла в гривну весом[143]. Но гривна была двоякая: большая и малая — фунт и полфунта, потому и отрубки были двоякого рода — гривна в фунт (образчик найден в .Новгороде в Прусской улице) и гривна в полфунта. Но фунт был двоякий: византийский в 72 золотника и западный в 96 золотников; поэтому встречаются отрубки, соразмерные цельному и половинному весу или немного больше и меньше целого фунта и половины его по византийскому и по западному приему: одни около 73 — 96 золотников, другие около 36 — 38 золотников. Эти половинные куски разрубались еще на половиныи потому находили куски в 22 и 21 золотник и более. Эти гривны, выражая вес, и поверялись весом; для этого существовали при церкви св. Иоаниа-на-Опоках городские денежные весы: гривенка рублевая, для взвеса отрубков, называемых, по причине их рассечения на части, "рублями". Как отрубки были разные, то за отрубками большей величины удержалось название рублей, а половины их называли полтинами. Но так как для удобства обращения нужны были мелкие кусочки, то эти последние, находясь в обращении, подводились, по своей ценности, под ценность гривен и оттого-то гривна значила не только вес, но и количество мелких монет, удерживая, однако, и прежнее свое значение веса. Это образовалось тем удобнее, что и в отношении веса слово гривна употреблялось в различных значениях. Так составилось понятие о гривне кун, то есть ценности известного количества мелких монетных единиц. Сколько именно кун заключала в себе гривна кун, трудно проследить; да и в этом отношении она была в разное время неравномерна и в разных русских землях. Так необходимо значение гривны постепенно переходило от значения веса к значению количества. Из многих попыток уловить это ближе к истине предположение Карамзина, полагавшего, что в XII-м веке в гривне было около двадцати пяти кун. Действительно, в "Вопросах Кирика", памятнике ХП-го века, определено служить панихиды на гривну пятью, а на шесть кун единой. По этому расчету в гривне 'Должно выходить 30 кун; но Карамзин справедливо заметил, что если бы в гривне было тридцать кун, тогда бы не встречалось выражение "шестьдесят кун , а писали бы вместо того — две гривны. Он полагает, что в расчете за панихиды.сделана уступка для большого количества, и таким образом выйдет, что гривна кун содержала около 25-ти приблизительно. Должно быть, количество кун в гривне вертелось около этого числа и хотя видоизменялось в разные времена, но не давлеко удалялось от этой нормы. Так в XV-м веке куны были заменены шведскими ортугами, а в Швеции марка (равнявшаяся нашей гривне по весу) ортугов заключала в себе их двадцать четыре экземпляра. Так, впоследствии денег, заменивших куны, было в гривне 20, но во Пскове в 1407 году в рубле, заменившем гривну, было 30 кун. Но так как количественное значение слова "гривна" не изгнало совершенно весового значения и весовой счет на гривны серебра оставался при больших отрубках, то при сравнении гривны кун с гривной серебра, т.е. количественной гривны с весовой, происходило разноречие: надобно было несколько гривен кун, чтоб составить гривну серебра. Есть известие, что в Новгороде семь гривен кун равнялись одной гривне серебра. Если положить гривну в 25 кун, то, значит, в гривне серебра было приблизительно 175, следовательно, в гривне кун от 5 1/7 до  6  3/7 золотников, а в каждой куне около 13 граммов; — такие монеты действительно и попадаются. Мелкой монеты отдаленной древности не найдено; но есть мелкие монеты новгородские уже XIV и XV в. Они величиной в гривенник, на одной стороне изображение князя, сидящего с мечом в руке, а перед ним стоящий человек подает ему свиток; на иных между ними крест; на некоторых встречаются еще прибавления, например, буква С или три точки над головой князя, или два обручика за подающим свиток. По всей окраине кругом — точки. На другой стороне надпись: Великого Новагорода. Можно догадываться, что человек, подающий князю свиток, есть символическое изображение Новгорода, подающего князю договорную грамоту.

Что касается до кожаных денег, то существование их в Новгороде, несмотря на большое сомнение, возбуждаемое представлением о трудности обращения таких знаков, подтверждается современными свидетельствами — известием Рубруквиса из XIII века о всей России вообще, известиями Ляннуа в XV веке и Герберштейна XVI века специально о Новгороде. В XIV столетии мы встречаем указание на какие-то знаки в торговле, которых не хотели принимать немцы в 1373 году. Действительно, при существовании монеты меха не переставали иногда служить представителями платежа даже и в более позднее время, например, в XVI веке, когда из царской казны выдавались на жалованье и деньги, и меха. Во многих актах встречаются случаи уплаты, когда при деньгах даются на придачу меха, например, "заложил полсела в 10 рублях, да в трех сороках белки". Употрбеление же значков кожаных, дающих право на меха, вещь возможная и подтверждается несколькими примерами из истории других краев; например, в Ливонии, — по свидетельству одной ливонской летописи, — ходили беличьи ушки с серебряными гвоздиками. То же было в XIII веке в Италии, где император Фридрих пустил в монетный оборот кожаные лоскутки с серебряными гвоздиками и с изображением государя. При редкости и малочисленности звонкой монеты в то время, сообразно всеобщему обычаю, ходили и в Новгороде такие лоскутки и давали право на получение из новгородской казны мехов. Они-то, вероятно, и назывались мордцами.

IX. Народное воззрение на личность купца. — Садко богатый гость

Купец в народном воззрении принимал образ эпического богатыря. Таким является он в поэтическом типе, созданном народной фантазией, в песне о Садке, богатом госте. То же удалое побуждение, та же решимость, та же борьба индивидуальной силы, поддерживаемой кружком приверженцев против массы; те же эпические преувеличения этой силы до области невозможного, как и в богатырской песне, но еще более фантастической обстановки. Старинный языческий антропоморфизм явлений природы долго и после усиления христианства был душой поэтических образов, слагавшихся у народа в последующие времена, он переплетался в его творческой фантазии с христианскими верованиями. Немного, однако, осталось народных созданий, где бы он являлся с такой яркостью и очертанностью, как в песнях о Садке. Христианское начало входит сюда слабо и притом так, что языческая подкладка ясно видна из-под новой одежды. Миф о Садке вероятно один из самых общих. Его варианты различны и несогласны между собой не только в частностях, но и в существенных приемах; они имеют одно общее настроение — представить силу купеческого богатства, доведенную до чудесности, так точно, как в Ваське Буслаеве изображается, в гиперболических образах, сила боярская. Историческая действительность проглядывает сквозь самую затейливую пестроту вымысла.

"Садко, иначе Садке, был бедный гусляр; играть на почест-ных пирах, тешить музыкой и песнью веселую беседу богатых людей — то его хлеб и его утешение. Однажды перестают его звать на пиры. Проходит три дня. Пошел Садко к Ильмень-озеру, сел на бел-горюч камень и заиграл в свои гусельки. Вдруг вода заколебалась в озере. Садко изумился, перестал играть, ворочается в город. Идет день за днем и прошло три дня. Садка не зовут на пир. Садко с тоски пошел к озеру; и опять стал наигрывать на своих гусельках, и опять видит — вода заколебалась в озере. Садко опять изумляется, перестает играть и ворочается в Новгород. День прошел, другой прошел. Садко в унынии идет к озеру и опять играет на гусельцах. По-прежнему вода заколебалась: но либо горе было уже так велико у Садка, что он не испугался, либо явление последовало сейчас за колебанием воды, так что Садко не успел отойти от озера: только — выходит из озера молодец. В одном варианте называется он царь морской; из другого видно, что это сам Ильмень-озеро, божество озера. Молодцу Ильменю-озеру пришлась в утеху игра Садкова. Он хочет наградить его: он посылает его в Новгород — предложить богатым купцам новгородским удариться об заклад, что в Ильмень-озере есть рыба с золотыми перьями. Купцы никогда не видывали такого дива и будут утверждать, что нет такой рыбы. Но на дне озера есть много диковин; ник-о их не видит; их откроем божество водное тому, кому само пожелает открыть Садко возвращается в Новгород, и вдруг его зовут на почестный пир; он гостей утешает; они его угощают вином. Когда Садко подгулял, стал он тогда говорить: "Я знаю чудо-чудное — золотоперую рыбу в Ильмень-озере". Купцы говорят ему: "Нет, и быть не может такого чуда в Ильмень-озере". Садко предложил заклад. Сам он бедный гусляр — нечего ему ставить на заклад, кроме буйной головы: он ее и ставит на заклад. "Вы, купцы, люди богатые — говорит Садко — поставьте три лавки краснаго товара". Купцы так уверены, что золотоперой рыбки нет в озере, что согласились. Тогда Садко поехал с ними на озеро; закинули невод — золотоперая рыбка; другой раз закинули — другая золотоперая рыбка; закинули третий раз — тоже. Купцы отдали ему три лавки с красным товаром. С тех пор Садко стал торговать-расторговываться, получать барыши; и стал Садко из беднаго гусляра богатый гость новгородский.

В атом фантастическом построении представляется древний тип гусляров. Гусляр был необходимость для пира и веселья. Гусляры не были старцы и слепцы, ни на какую положительную работу неспособные, как было уже после; в старину то были люди смолоду себя народно и исключительно посвящавшие этому искусству. Сами бедные, они питались от своего искусства, но вместе пользовались уважением. В общем понятии народа их дар и уменье приближали их к таинственному миру чудесного; древние божества откликались к ним; гусляры даром песни вызывали животворные силы, скрытые в недрах природы и добывали себе от них значение и могущество. С другой стороны, богатство вообще часто приобретается неспроста. Садко один из множества богачей, которые наживаются чудесным образом: такие типы последнего времени обыкновенно богатеют при помощи чернокнижия или отдают душу чорту. В более отдаленные времена, когда язычество чище отражалось в преданиях, таким богачам помогают существа более добрые и приобретение благ мира сего не влекло за собой вечной погибели. Язычник и у нас, как везде, жил на земле, и только земным образом мерял счастье.

Другая песня о Садке может считаться продолжением его истории, хотя, с другой стороны, может быть, она сложена теми, которые вовсе не знали и не слышали о похождениях Садка в звании гусляра. Садко уже богатый купец. Он не в Новгороде, а на Волге, где действительно новгородские купцы находили себе поприще и откуда возвращались домой с нажитыми богатствами. Садко гулял по Волге уже двенадцать лет и не видал над собой никакой притки. Ему покровительствует другой водяной дух, дух реки Волги — изображаемый в женском образе матушки-Волги. После многолетнего плавания по Волге захотел Садко в Новгород. Вот он прощается с Волгой и в знак признательности отрезывает кусок хлеба, посыпает его солью и бросает в волны. Хлеб-соль — символ радушия, любви: Садко понимает, что Волге не надобно хлеба и соли, да честь и спасибо ей дорого:

[141] Сдесе нам наша братья много жаловалеся Игнатове дети и Лентееве дети и Фомине дети и Родивонове на Кондрата на Колываньского посадника и на Иеремеиевых детей... чтоб иеси повелел Кондратовым внучатам Колываньского Посадника Корту (Cord) и Инне (Hinze) и складником их дати нашей братьи четыреста рублев чисто. (Bunge, IV, 3, 343).

[142] Например, в 1362 году псковичи задержали немецких гостей, а немцы — псковских (Пек. Л., II, 15). В 1446 г. псковичи задержали 24-х купцов немецких за то, что немцы оскорбили псковичей (Пек. Л., I, 210).

[143] ''У немцев русские гривны назывались Stukke sulvers. Bunge, V, 1, 54.