Россия на пороге Нового времени. (Очерки политической истории России первой трети XVI в.): читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Следующим из окружения Берсеня и Максима был князь Андрей Иванович Холмский. Вероятно, он также был молодым человеком[1096]. Его троюродным братом был известный князь В. Д. Холмский, женатый на сестре Василия III и «пойманный» в ноябре 1508 г.[1097] После опалы князя Василия Холмские были отстранены от сколько-нибудь видной придворной деятельности.

Наконец, Юшка Тютин — отец известного казначея середины XVI в. «грецка роду»[1098]. Тютин происходил из той же среды греков, близкой к государевой казне, из которой вышел и грек Юрий Траханиог, попавший в опалу около 1522 г.[1099]

В одном ящике Царского архива с материалами дела И. Берсеня и Максима Грека хранились «списки Петра Карпова-Мухина, и Некраса Харламова, и Якова Дмитриева». Опала этих лиц также связана с делом Берсеня. Дьяк Иван Некрас Владимиров сын Харламов был одним из видных деятелей дьяческого аппарата в 1510–1522 гг. Последний раз в источниках он упомянут осенью 1523 г. во время приема литовских послов[1100]. Яков Дмитриев сын Давыдов в 1512–1515 гг. упоминается в разрядах как военачальник князя Дмитрия Углицкого. Его сын Григорий в середине XVI в. служил как дворовый сын боярский по Угличу[1101].

Вторым браком Василия III были недовольны многие из «мирских сигклигов», т. е. знати. Среди них был и князь Семен Федорович Курбский, видный полководец. Его великий князь «от очей отогнал, даже до смерти его». В неудачном Казанском походе 1524 г. князь Семен, возглавлявший передовой полк судовой рати, затем в разрядах исчезает. Он появился единственный раз в 1528 г., когда находился в Нижнем Новгороде. Жив был он, очевидно, еще в 1547/48 г.[1102] Курбские связаны были с удельными князьями.

Двоюродный браг князя Семена Андрей Дмитриевич женат был на дочери Андрея Васильевича Углицкого[1103]. Браг Андрея Дмитриевича Михаил Карамыш (дед Андрея Курбского), по словам Грозного, «умышлял» с Андреем Углицким на Ивана III. Племянник князя Семена Андрей Михайлович Курбский давал резкую характеристику и самому Василию III, и Софии Палеолог. Себя он считал учеником Максима Грека. Мать князя Андрея была сестрой В. М. Тучкова, также одного из учеников Максима Грека. По словам Грозного, отец Андрея «многи пагуба и смерти умышлял» вместе с Дмитрием-внуком на Василия III[1104].

В 1523 г. в последний раз в разрядах упомянут Михаил Андреевич Плещеев. Из более поздних известий мы знаем, что он попал в немилость. Причины опалы М. А. Плещеева в общем ясны — это связи его с оппозиционными кругами. Дед его Петр Михайлович служил боярином князю Юрию Ивановичу. При дворе дмитровского князя находился и его дальний родственник Василий Рычко Помяс Плещеев (сын Воропая Петрова)[1105]. В середине XVI в. по Кашину служили Василий Семенович Плещеев с детьми Андреем и Замятней, тогда же по Дмитрову числились Нечай и Чобот Никитичи Плещеевы[1106]. Двоюродному брату Никиты Павлиновича Ивану Васильевичу Плещееву в мае 1526 г. князь Юрий Дмитровскии выдал жалованную грамоту.

Плещеевы были близки и к Кирилло-Белозерскому монастырю, поддерживавшему нестяжателей. Если дядя Михаила Плещеева Вельямин постригся в Троице, то родной брат Афанасий «был в чернцах в Кирилове монастыре». Возможно, это пострижение было недобровольно. Во всяком случае один двоюродный брат Михаила, Иван Юрьевич, «побежал в Литву», а другого, Василия, «постриг… князь великий в Кирилове монастыре в опале». Несколько Плещеевых служили митрополитам, причем один из них, Богдан Федорович, — Варлааму[1107].

Таким образом, опалу М. А. Плещеева с большей долей вероятности можно связать с событиями 1525 г.

Итак, в деле И. Н. Берсеня Беклемишева и Максима Грека явственно обнаруживаются две группы лиц. С одной стороны, это люди, связанные с окружением Юрия Дмитровского и Дмитрия Углицкого (И. Берсень, П. Муха Карпов, Я. Давыдов, возможно, М. Плещеев), с другой — нестяжательская часть духовенства (Максим Грек). Выступая из канонических соображений против предполагавшегося развода Василия III, Максим Грек и его окружение тем самым отстаивали права Юрия Дмитровского на наследование московского престола[1108].

О том, что Максим Грек и его окружение выступали против второго брака Василия III, свидетельствует «Выпись о втором браке», составленная на вполне доброкачественных источниках. В ней рассказывается о выступлении Вассиана Патрикеева (друга Максима) против развода великого князя и мотивируется осуждение Максима и его сподвижников «того ради, чтобы изложения и обличения от них не было про совокупление брака»[1109], т. е. чтобы они впредь не выступали против второго брака великого князя. Конечно, Это было не официальное обвинение, а лишь причина гнева великого князя.

О сходстве позиции Вассиана с Максимом Греком можно судить уже не только по «Выписи», но и по рассказу Андрея Курбского[1110]. Н. А. Казакова считает оба рассказа недостоверными, ибо, по ее наблюдениям, Вассиан после 1525 г. еще в течение ряда лет пользовался влиянием при великокняжеском дворе[1111]. Но этот довод не может считаться убедительным. Ведь и Сильвестр в 1553 г. выступал на заседании Боярской думы против Ивана IV (по вопросу о наследнике престола), однако осужден он был значительно позднее (в 1560 г.). В отличие от Максима Грека Вассиан не был противником внешнеполитической программы Василия III.

Взгляды Максима Грека в какой-то мере разделяли отдельные представители придворного окружения Василия III. Это не были выразители интересов «реакционного боярства», в число которых, кстати, охотно и бездоказательно заносят и самого Максима. Среди них мы находим лиц, по тем или иным причинам недовольных политикой московского государя, и тех, кто в кружке Максима стремился приобрести философские, литературные и другие знания, тяга к которым была в это время очень явственной. Никаких преступлений даже с точки зрения юрисдикции XVI в. Эти лица не совершили и в число обвиняемых не были включены.

Главным свидетелем обвинения по делу Берсеня стал Максим Грек, пытавшийся «откровенным признанием» облегчить свою участь. Человек сомнительной моральной чистоты[1112], Максим Грек надеялся, что он, как иноземец, обладает известным иммунитетом, который он решил подкрепить еще доносом на И. Н. Берсеня и тем самым вызвать признательность властей. Но предателям редко удается избегнуть возмездия. Так случилось и на этот раз. Максим Грек не знал, что гнев Василия III (и тем более митрополита Даниила) направлен был прежде всего по его адресу, а Берсень оказался попутно втянут в судебное разбирательство.

Еще в начале декабря 1524 г., когда Максим был «пойман», Федька Жареный говорил Берсеню: «Велят мне Максима клепати». Якобы даже сам великий князь присылал к нему троицкого игумена со словами: «Только мне солжи на Максима, и яз тебя пожалую»[1113]. Игра Максима Грека была проиграна еще до того, как началась.

На следствии в феврале 1525 г. Максим Грек показал, что И. Н. Берсень вел с ним сомнительные разговоры о турецких «царях бесерменьских». Очевидно, именно турецкая тема волновала прежде всего инициаторов процесса. Берсень спрашивал у Максима: «Как вы от них прожываете?» Ведь турки — «гонители» православных, и, следовательно, для греков настали «люты» времена. Максим Грек отвечал, что «цари у нас злочестивые, а у патреярхов и у митрополитов в их суд не въступаются». Получалось, что Максим «бусурманов» хвалил и в то же время хулил русские порядки (при которых, как известно, великий князь не только вмешивался в церковные дела, но даже организовал суд над самим Максимом).

Итак, первый пункт расспроса касался Турции. И приговор по делу Максима Грека и Саввы особенно подчеркивал измену обоих греков, которые «посылали грамоты да и поминки железца стрелные к паше к туретцкому, а велели ему итти воевати украин великого князя»[1114]. Эта запись сохранилась в летописце Пафнутьева монастыря и навеяна, очевидно, материалами канцелярии митрополита Даниила[1115]. На процессе Максима Даниил говорил, обращаясь к обоим грекам: «Вы же ведали Искандеря Турского посла советы и похвалы, что хотел подъимати Турскаго царя на государя». При этом «вы с Савою вместо благих посылали грамоты к турским пашам и к самому Турскому царю, подымая его на… великаго князя»[1116]. У Саввы действительно хранились «грамоты греческие посольные»[1117]. Совершенно справедливо Н. А. Казакова считает, что речь в данном случае идет скорее всего о грамотах, «которыми снабжались представители греческой церкви»[1118].

Позднее, в конце XVI в., А. Поссевин писал, что Максим Грек, «несмотря даже на энергичные настояния турецкого султана, так и не мог освободиться от заключения, где, говорят, и окончил дни»[1119]. Степень достоверности этого сведения не вполне ясна[1120]. Но в нем во всяком случае ничего не говорится о причинах заточения Максима.

Все приведенные выше тексты И. И. Смирнов и И. Б. Греков трактовали как свидетельство того, что Максим Грек действительно был турецким агентом[1121]. Подобная точка зрения вызвала решительные возражения И. У. Будовница, Г. Д. Бурдея, Н. А. Казаковой и др.[1122] Прежде всего Максим Грек уже на следствии сказал по вопросу о Турции, что «инех (кроме его собственных слов, приведенных выше. — А. 3.) речей с ним (Берсенем. — А. 3.) не говорил», да и позднее он считал себя ни в чем не повинным. Грек Скин-дер вызывал к себе резкую неприязнь Василия III тем, что, по мнению великого князя, препятствовал турецко-русскому сближению. Этому же, по мысли Василия III, содействовал и Максим Грек, «подымавший» султана на Русь. Ведь греки кровно были заинтересованы в помощи России и в их борьбе с турецким игом. Максиму Греку вменялось в вину и то, что он не сообщил о злокозненных планах Искандера, и сомнительных разговорах такого типа: «Ратует князь великий Казань, да неколи ему будет и сором, турскому ему не молчати… Быти на той земле Рустей салтану турскому, зане же салтан не любит сродников царегородских». Вероятно, Максим говорил, что если Василий III не пойдет войной на Порту, а ограничится борьбой за Казань, то турецкий султан сам может завоевать Россию. Максим также якобы говорил: «Князь великий Василей выдал землю крымскому царю, а сам, изробев, побежал. От Турского ему как не бежати? Пойдет Турской, и ему либо Казань дати, или побежати»[1123]. Максим с горечью говорил о бегстве Василия III от Мухаммед-Гирея в 1521 г. и боялся возможности повторения этого в случае войны с Турцией[1124]. Он также признался, что говорил келейнику Афанасию: «Быти на той земле Русской турскому салтану, зане же салтан не любит от роду царегородских царей». Эти слова якобы сказаны были «бережения для, чтобы князь великий от него (султана. — А. 3.) берегся»[1125].

Как известно, на турок всячески натравливали Василия ш папа и император. Одно из лиц, близких к Максиму (толмач Власий), в свое время посылался в составе миссии к императору и был хорошо знаком с Герберштейном. Несмотря на старания имперского посла, московский государь не дал себя втянуть в антитурецкую авантюру. В обстановке крымской активности союз с Поргой был жизненно необходим России. Василий III готов был не обращать внимания на церковные разномыслия Максима с митрополитом, но его самостоятельная линия поведения в вопросах внешней и внутренней политики (вопрос о втором браке) привела к тому, что великий князь решил отдать Грека в руки клерикального и светского правосудия.

Крымско-турецкий вопрос теснейшим образом переплетался с династическим. Дело в том, что князь Юрий подозревался в сношениях с татарами. Прилегавший к его владениям Сурожек находился в распоряжении татарских царевичей. Некоторое время после смерти Менгли-Гирея владел «княж» Юрьевским Звенигородом Абдул-Латиф (до своей смерти в ноябре 1518 г.)[1126]. В Звенигороде еще в 1504 г. была Дмитриевская слободка, «что за татары», много «численных земель и ордынских» (как, впрочем, и в Рузе)[1127]. Позднее, в начале 1532 г., в Литве распространились слухи, что князь Юрий находился в контакте с «Заволской ордой»[1128]. И для этого, возможно, были некоторые основания. Один из воевод князя Юрия, Василий Иванович Шадрин, с осени 1516 по весну 1518 г. находился в крымском плену. Но в это время он сумел приблизиться к ханскому двору и был кем-то вроде неофициального русского представителя в Крыму[1129]. Конечно, вряд ли при этом он забывал князя Юрия.

Но вернемся к февральскому следствию 1525 г. После Максима Грека показания давал его келейник Афанасий. Именно он сообщил имена тех, кто «прихожи были к Максиму». Он же выделил из их среды Берсеня: ибо только «коли к нему придет Берсень, и он нас вышлет тогды всех вон, а с Берсенем сидят долго один на один». Это показание также ухудшало положение Берсеня и фактически оправдывало всех остальных, которые просто «спиралися меж себя о книжном»[1130].

После этого лица, ведшие следствие, снова обратились к Максиму Греку с вопросом о том, что же являлось темой его разговоров с Берсенем. Максим оказался многоречив.

Примерно год тому назад, когда Берсень был в опале, он, по словам Максима, приходил к нему. Грек спросил его: «Был лы еси сего дни у митрополита». Очевидно, Максим считал, что Берсень должен был побывать у Даниила, чтобы попросить его ходатайствовать за себя перед великим князем. На это Берсень с горечью сказал: «Яз того не ведаю, есть ли митрополит на Москве». Ведь от Даниила не дождешься никаких «учительных слов» да он и «не печялуется ни о ком». Вместо печалования Даниил поступил как клятвопреступник, давши опасную грамоту Шемячичу, который тем не менее был «пойман» в Москве. Берсень и самого Максима спрашивал: «Какую пользу от тебя взяли?» Вель «пригоже было нам тебя въспрашивати, как устроти государю землю свою и как людей жаловати и как митрополиту жити».

И опять Максим допустил бестактность. Не отрицая впрямую слов Берсеня, он сказал только, что «у вас, господине, книги и правила есть, можете устроитися». Но всякое превознесение деятельности Максима могло вызвать чувство негодования у московского государя. Когда у Максима спросили, к чему бы это вел подобные речи Берсень, он добавил к сказанному еще более крамольные слова своего приятеля: «Добр-деи был отец великого князя Васильев князь великий Иван и до людей ласков… а нынешней государь не по тому, людей мало жалует; а как пришли сюда грекове, ино и земля наша замешалася; а дотоле земля наша Русскаа жила в тишине и миру». Во всем виновата София: как она пришла на Русь «с вашими греки, так наша земля замешалася и пришли нестроениа великие, как и у вас во Царегороде при ваших царех».

Из этих слов видно, что Берсень был сторонник того курса, который осуществлялся при Иване III в кругу противников Софии, т. е. в кругу Дмитрия-внука (Федора Курицына и других вольнодумцев). Греки были не только врагами Дмитрия-внука, но и русских реформаторов из его окружения. Берсень разделял программу мира с Литвой (как Патрикеевы и Ряполовский, заключившие в 1494 г. мир с Великим княжеством Литовским). О «нестроениях» в Царьграде много размышлял и сам Максим Грек, а позднее И. С. Пересветов. Наконец, выпячивая в рассказе Берсеня «антигреческую» тему, Максим Грек как бы стремился отделить себя от своего прежнего друга и предстать вполне благонадежным человеком.

Максим Грек изложил конкретно причины неудовольствия Берсеня внутренней политикой Василия III. Берсень печалился, что «ныне в людех правды нет»[1131]. Все это из-за того, что были нарушены старые обычаи: «Которая земля переставливает обычьи свои, и та земля недолго стоит; а здесь у нас старые обычьи князь велики переменил; ино на нас которого добра чяяти?» Сам Берсень считал, что «лутче старых обычяев держатися, и людей жаловати, и старых почитати». При этом он говорил: «Государь-деи упрям и въстречи против собя не любит, кто ему въстречю говорит, и он на того опалается; а отец его князь велики против собя стречю любил и тех жаловал, которые против его говаривали». На следствии Берсень утверждал, что он «тех речей не сказывал». Но в целом его «речи» звучат весьма правдоподобно.

Возмущался Берсень и тем, что «ныне-деи государь наш, запершыся, сам третей у постели всякие дела делает». По его представлению (как позднее и по мысли Курбского), великий князь должен привлекать мудрых советников для того, чтобы разумно править страной. Максиму Греку он говорил: «Ты человек разумной и можешь нас ползовати, и пригоже было нам te6n въспрашивати, как устроити государю землю свою, и как людей жаловати, и как митрополиту жити». У нас нет прямых сведений об отношении Берсеня к разводу Василия III. Но второго брака великого государя он мог опасаться уже потому, что подобный случай с отцом Василия III, по его мнению, принес Русской земле одни беды.

Внешнеполитическая программа Берсеня была очень выразительна и определенна: она заключалась в настойчивом призыве к миру с соседними державами. «Ныне, — говорил он, — отвсюды брани, ни с кем нам миру нет, ни с Литовским, ни с Крымским, ни с Казанью, все нам недрузи, а наше нестроенье»[1132]. Он, по словам Федьки Жареного, был крайне недоволен постройкой Васильсурска, ибо это явится препятствием к миру с Казанью («поставил на их стороне лукно, ино как ся с ними (казанцами. — А. 3.) помирити»). Если уж строить города, то на своей стороне, тогда и мир будет[1133]. Из тех же соображений Берсень недоволен был присоединением Смоленска («как Смоленеск жо город взял, а люди тамо, ино нелзе миру быти»). Правда, Берсень категорически отрицал, что он говорил Федьке речи «про город». Но и Максим передавал разговор с Берсенем, из которого он узнал, что тот говорил «въстречю… о Смоленьску», в результате чего взбешенный великий князь сказал: «Пойди, смерд, прочь, не надобен ми еси». Прямым диссонансом мирной программы Берсеня звучат его слова, сказанные по случаю приезда турецкого посла Скиндера: «На что нам его (турецкого султана. — А. «?.) дружба? Лугши было с ним не дружитися»[1134]. Н. А. Казакова считает эту реплику не следствием принципиальной враждебности Берсеня к Турции, «а скорее одним из проявлений раздражения против правительства и стремления осуждать все его действия»[1135]. Впрочем, может быть, в данном случае просто покривил душой Максим Грек, передавая смысл своей беседы с Берсенем. Обвиняя своего старого приятеля в недружелюбном отношении к Турции (как и в брани по адресу Василия III), Максим Грек явно надеялся, что ему удастся утопить Берсеня и самому выйти сухим из воды.

Рассуждения Берсеня в пересказе Максима Грека В. О. Ключевский рассматривал как «философию политического консерватизма». Берсень, по его мнению, «выражал взгляды современного ему оппозиционного боярства». Он был, таким образом, «оппозиционный консерватор»[1136]. Эта характеристика нуждается в существенных ограничениях. Начнем с того, что для первой трети XVI в. вряд ли можно говорить об оппозиционном, консервативном боярстве как об особом социальном явлении. Водораздел в политических силах лежал не между дворянством и боярством, а между широкими кругами феодалов (включая боярство), поддерживавших объединительную политику великих князей, и сторонниками удельно-княжеского сепаратизма. Волей событий Берсень, принадлежавший в молодости к окружению Ивана ш, оказался в стороне ат победивших позднее сил, возглавленных Василием III. Он был «идеологом старины», но противопоставлял новым временам старые не потому, что ранее господствовала феодальная аристократия (да и сам он по происхождению не аристократ), а потому, что сам Берсень, очутившись вне придворного окружения, был чужд Задачам, которые ставил перед своими сподвижниками Василий III. Во взглядах Берсеня призыв к «старине» не означал идеализацию консерватизма. Ведь Федор Курицын для 20-х годов XVI в. также был «стариной».

Критика Берсенем Софии Палеолог вполне соответствовала ненависти к «царьградской принцессе» Вассиана Патрикеева, пострадавшего именно из-за нее в 1499 г., да и всего окружения Дмитрия-внука (в том числе Федора Курицына). Берсень предстает перед нами запоздалым наследником политических идеалов сторонников Дмитрия-внука. В этом только и можно усмотреть следы его политического консерватизма. Таким же «консерватором» был и сам Вассиан Патрикеев, религиозно-философские представления которого перекликались не только с идеалами Нила Сорско-го, но и с отдельными мыслями Федора Курицына.

[1096] В разрядах упоминается с 1535 г. (РК, стр. 88). Его сын Петр в середине XVI в. дворовый сын боярский по Можайску (Тысячная книга, стр. 184).

[1097] ПСРЛ, т. VIII, стр. 250.

[1098] РИБ, т. XXXI, стр. 297.

[1099] В Царском архиве хранились материалы «о людех Юрья Малово» (Описи, ящик 26, стр. 20).

[1100] Описи, ящик 27, стр. 20; Сб. РИО, т. 35, стр. 673.

[1101] РК, стр. 25, 39, 45, 47, 56; Тысячная книга, стр. 205.

[1102] РИБ, т. XXXI, стб. 163–165; РК, стр. 69, 71.

[1103] АФЗХ, ч. II, № 200, стр. 201.

[1104] Послания Ивана Грозного, стр. 29.

[1105] Родословная книга, ч. I, стр. 288, 299; ПСРЛ, т. XXVIII, стр. 159; Э, л. 81 об.

[1106] Тысячная книга, стр. 130, 134. По родословцу, у Никиты (служившего князю Юрию) дети были Петр и Иван (Родословная книга, ч. I, стр. 301). Речь, очевидно, идет об одних и тех же лицах.

[1107] Родословная книга, ч. I, стр. 277, 299, 300.

[1108] Основные положения этой главы были доложены автором 18 октября 1968 г. на заседании группы феодализма ЛОИИ. С ними был знаком В. Д. Назаров, который позднее писал: «За участниками процесса (Максима Грека и Берсеня Беклемишева 1525 г. — А. 3.) вырисовывалась и фигура родного брата Василия III, дмитровско-кашинского удельного князя Юрия, следующего по старшинству сына Ивана III. Именно при его дворе служило большинство ближайших родственников Берсеня Беклемишева. Бездетный брак Василия III сулил князю Юрию радужные перспективы на занятие престола после смерти. Вполне понятно, что намечавшийся развод московского государя не соответствовал его интересам» (В. Д. Назаров. Тайна челобитной Ивана Воротынского. — «Вопросы истории», 1969, № 1, стр. 214. Ср. там же ссылку на Летописец собр. Оболенского, № 42, с ремаркой: «Указано нам А. А. Зиминым»). На этот текст В. Д. Назарова ссылается и Н. А. Казакова (Н. А. Казакова. Очерки, стр. 225): «Сочувствие Берсеня удельным князьям, быть может, было обусловлено в какой-то степени его родственными связями: большинство ближайших родственников служило при дворе удельного дмитровско-кашинского князя Юрия Ивановича».

[1109] С. Белокуров. О библиотеке московских государей в XVI столетии. М., 1898, прил., стр. LX.

[1110] РИБ, т. XXXI, стр. 163.

[1111] Казакова, стр. 70–72. Ср. ее же. Очерки, стр. 117–120. По мнению Н. А. Казаковой, «версия об осуждении Вассиана за его противодействие второму браку Василия III, созданная в оппозиционных кругах Ивану IV с целью его дискредитации, была распространена на Максима Грека в тех же самых целях» (там же, стр. 182), Доказательства этого умозаключения Н. А. Казакова не приводит, а ее замечание о родстве Вассиана с Сабуровыми ошибочно (там же, стр. 118).

[1112] О его трансформации из гуманиста в доминиканца, а затем в православного монаха см. выше.

[1113] ААЭ, т. I, № 172, стр. 144.

[1114] Тихомиров, стр. 112.

[1115] А. Н. Насонов. Материалы и исследования по истории русского летописания. — «Проблемы источниковедения», сб. VI. М., 1958, стр. 248; II. А. Казакова. Очерки, стр. 210–214.

[1116] Чтения ОИДР, 1847, № 7, стр. 4–5; Сибирски й список, л. 340–341 об.; Н. А. Казакова. Очерки, стр. 205.

[1117] Описи, ящик 61, стр. 25.

[1118] Н. А. Казакова. Очерки, стр. 207–208.

[1119] И. И. Смирнов. К вопросу о суде над Максимом Греком. — «Вопросы истории», 194(5, № 2–3, стр. 124.

[1120] См. Н. А. Казакова. Очерки, стр. 209.

[1121] И. И. Смирнов. К вопросу о суде… стр. 118–126; И. Б. Греков. Очерки по истории международных отношений Восточной Европы XIV–XV вв. (далее — И. Б. Греков). М., 1963, стр. 273–288.

[1122] И. У. Будовниц. Русская публицистика. XVI в. М.-Л., 1947, стр. 142–143; Г. Д. Бурдей. Некоторые вопросы дипломатической истории Восточной Европы XIV–XV вв. — «Международные отношения в Центральной и Восточной Европе и их историография». М., J960, стр. 202–204; Н. А. Казакова. Очерки, 203–230; А. А. Зимин. И. С. Нересветов и его современники. М., 1958, стр. 419.

[1123] Чтения ОИДР, 1847, № 7, стр. 5.

[1124] Н. А. Казакова эти слова ранее рассматривала «лишь как заведомую клевету обвинителей» Максима (Н. А. Казакова. Вопрос о причинах осуждения Максима Грека (далее — Вопрос…). — «Византийский временник», 1968, т. XXVIII, стр. 122).

[1125] Сибирский список, л. 328 об., 329; Н. А. Казакова. Очерки, стр. 220. Позднее был найден Сибирский список, в котором есть сведение, что Максим показал: «…те есми речи Саве про великого князя говорил» (Сибирский список, л. 329, 342). Поэтому Н. А. Казакова признала, что Максиму Греку принадлежат «отдельные критические замечания в адрес русского правительства, в основе которых лежало его резко отрицательное отношение к идее русско-турецкого союза», «его упреки в адрес великого князя были вызваны не враждебностью к России, а болью за нее и ненавистью к «басурманам»» (Н. А. Казакова. Очерки, стр. 220–221).

[1126] Описи, ящик 105, стр. 28.

[1127] ДДГ, № 95, стр. 397, 380, 382, 397, 400, 402.

[1128] Акты Литовско-Русского государства, т. I, стр. 240.

[1129] Сб. РИО, т. 95, стр. 494–507.

[1130] ААЭ, т. I, № 172, стр. 141.

[1131] ААЭ, т. I, № 172, стр. 141–143.

[1132] ААЭ, т. I, № 172, стр. 141–143.

[1133] ААЭ, т. I, № 172, стр. 145.

[1134] ААЭ, т. I, № 172, стр. 145.

[1135] Н. А. Казакова. Очерки, стр. 224.

[1136] Ключевский. Соч., т. II, стр. 162–164.