Россия на пороге Нового времени. (Очерки политической истории России первой трети XVI в.): читать книгу онлайн полностью и бесплатно

В целях «гарантии» верности князя Михаила Глинского в том же феврале 1527 г. с целой группы видных княжат, бояр и детей боярских была взята поручная грамота в том, что они должны будут нести прямую ответственность в случае побега князя Михаила. 47 человек обязывались князьям Д. Ф. Бельскому, В. В. Шуйскому и Б. И. Горбатому выплатить 5 тыс. руб., если Глинский сбежит. А уж те несли ответственность перед самим великим князем. Отныне недостаточно было крестоцеловальной записи самого опального вельможи (такую запись, например, дал в октябре 1506 г. князь К. И. Острожский[1235], а потом сбежал). Требовалась двустепенная порука цвета московской знати.

Приближает к себе Василий III и представителей княжат Северо-Восточной Руси. Так, осенью 1528 г. он женит князя Ивана Хомяка Даниловича Пенкова на своей свояченице (сестре Елены Глинской)[1236]. Отец Ивана Хомяка князь Данила считался старшим в роде ярославских княжат. Положение его сыновей (старшего Василия и младшего Ивана) напоминало положение служилых княжат: оба князя боярами не были, а князь Василий сохранял какие-то суверенные права в Вологодском уезде[1237]. Сам князь Иван появился при дворе сравнительно недавно (в разрядах упоминался в 1521 г.[1238]) и в изучаемое время ничем особенно не выделялся.

Вместе с тем Василий III зорко следил за тем, чтобы позиции его удельных братьев ни в какой мере не усиливались. Князья Юрий и Андрей в минуты военных опасностей и во время других важных событий должны были находиться вблизи великого князя. Переход на их службу представителям знати был фактически запрещен. Так, очевидно, летом 1528 г. опала постигла князей Андрея и Ивана Михайловичей Шуйских за попытку отъехать ко князю Юрию Дмитровскому. Князья Андрей и Иван тогда были молоды[1239], надежды «выбиться в люди» при дворе Василия III, где видные места занимали их старшие родичи Иван и Василий Васильевичи Шуйские, у них не было. Возможно, именно поэтому они я попытались искать счастья при дворе князя Юрия, которому служили многие представители младших ветвей известных княжеских фамилий. Но не тут-то было. Великий князь расценил это как побег. А так как шутки с державным братом были плохи, князь Юрий Иванович выдал беглецов великокняжеским представителям — князю Ю. Д. Пронскому и дьяку Е. Цыплятеву. Шуйские были «окованы» и разосланы по городам. Но на этот раз для беглецов дело обошлось благополучно[1240].

В июне 1528 г. 28 князей и детей боярских выступили поручниками «по опальных» Шуйских («в вине государя за отъезд и за побег выручили»). Поручники гарантировали уплату 2 тыс. руб. боярам, отвечавшим непосредственно перед великим князем в случае нового побега Шуйских[1241], князю Б. И. Горбатому и П. Я. Захарьину.

23 августа 1529 г. взята была запись с князя Ф. М. Мстиславского. Позднее (в 1531 г.) князь Федор вспоминал: «Сказали государю моему, что яз мышлю ехати к Жигимонту королю, и государь меня, князь великий, пожаловал, опалы своей на меня не положил». Но все-таки Ф. М. Мстиславский был вынужден целовать крест и принести присягу в верности московскому государю[1242]. Это был документ иного типа, чем поручные «по опальных» М. Л. Глинском и братьях Андрее и Иване Михайловичах Шуйских. Присягал сам князь Федор. Для прочности великий князь выдал за Мстиславского замуж свою племянницу, дочь царевича Петра и своей сестры[1243]. В связи с этим и составлена была крестоцеловальная запись («государь пожаловал, велел собе служити… и пожаловал меня государь, дал за меня свою сестричну, княжну Настасью»). Присяга близка была по формуляру к той, что в 1525 г. дал князь И. М. Воротынский. Князь Федор обязывался «до живота» служить Василию III и его детям, не отъезжать ни к его «братье», ни в Литву, не приставать к государевым «лиходеем», не сноситься без ведома великого князя ни с Сигизмундом, ни с кем-либо из Литвы, доносить о всех умыслах против великого князя и т. п.

Присяга князя Федора могла иметь еще одно значение. Дело в том, что вот уже три с половиной года как Василий III вступил в брак с Еленой Глинской, а детей у него все не было. Надо было снова задуматься над судьбами престола. Ранее наследником великого князя, вероятно, был умерший теперь уже царевич Петр, принесший присягу на верность, сходную с той, которую дал в 1529 г. князь Федор Мстиславский. Поэтому, выдавая замуж дочь Петра Анастасью за князя Федора, Василий III мог рассчитывать на то, что он в будущем сможет передать русский престол Мстиславскому. Но если такие надежды у него и были, то им не суждено было сбыться.

В 1527–1529 гг. при великокняжеском дворе возросло влияние иосифлян. Великий князь щедро благодарил тех, кто оказал ему неоценимые услуги в скользком деле о втором браке. В 1526 г. на владычество поставлены были два новых лица: 9 апреля епископом Пермским стал Алексий (из игуменов Кирилло-Белозерского монастыря), а 4 марта Кирилл сделался архиепископом Ростовским[1244]. Об их взглядах, правда, в нашем распоряжении сведений нет. 4 марта 1526 г. новгородским архиепископом стал архимандрит Лужицкого (Можайского) монастыря Макарий[1245]. 17 лет после отстранения Серапиона новгородская кафедра оставалась вакантной. Великий князь долго выбирал новгородского владыку, памятуя печальный для него опыт со строптивым Серапионом и ту большую роль, которую играл глава церкви в жизни Великого Новгорода. На этот раз выбор сделан был удачно. Макарий (родился около 1481–1482 г.), как и Иосиф Волоцкий, был постриженник Пафнутьева Боровского монастыря, известного своей преданностью князьям московского дома. К 1506 г. Макарий был уже архимандритом Лужицкого монастыря[1246].

Василий III давно уже присматривался к лужицкому архимандриту. Еще в марте 1506 г. он дал жалованную грамоту на владения его монастыря. В Можайске великий князь бывал не раз «на потехе» (в том числе в 1516 и в 1524 гг.). Словом, Макария Василий III «любляше… зело». В знак особой милости он отдал Макарию при назначении его на архиепископию «всю казну старых архиепископ и бояр ему своих дал» (последних, конечно, для надзора над деятельностью Макария в Новгороде)[1247].

Как показало дальнейшее, надежды Василия III оправдались, и в лице Макария церковь приобретала последовательного иосифлянина, а великий князь — послушного исполнителя своей воли. Один из церковных летописцев, говоря о владычестве Макария в Новгороде, писал, что при нем «времена тиха и прохладна и обилие велие изобилованна бысть: коробью убо жита купили по семи ноугородок». Ему вторил и псковский летописец: «Бысть людем радость велиа… и бысть хлеб дешов и монастырем легче и людем заступление велие»[1248]. Трудно сказать, в какой степени процветанию Новгорода в это время способствовала деятельность Макария, а в какой общий экономический подъем страны. Но во всяком случае факт остается непреложным: во второй половине 20-х — начале 30-х годов новгородские летописи почти не сообщают о каких-либо стихийных бедствиях ни в городе[1249], ни в пятинах, зато много пишут о городском строительстве.

Макарий в Новгороде прежде всего стремился распространить православие среди народов Севера, утвердить иосифлянский «общежительный» устав в новгородских монастырях и поощрял церковное строительство.

Уже в том же 1526 г., как только Макарий прибыл в Новгород, он отправляет священников к «лопи» на устье Невы, чтобы внедрить среди них православие. В этой земле была построена Рождественская церковь — центр миссионерской деятельности русского духовенства. Зимой 1531 г. по его распоряжению были обращены в христианство лопари Мурманского полуострова, где выстроены были две церкви[1250]. Энергичный нажим сопровождался и некоторыми «поблажками». Так, в июле 1530 г. Василий III выдает «крещеной и некрещеной лопи» льготную грамоту. Отныне лопари изымались из подсудности новгородских наместников и передавались в юрисдикцию введенных дьяков. Теперь вызывать лопарей на суд могли только в Благовещеньев день, а пошлины должны были взиматься в соответствии с новгородской уставной грамотой[1251]. Грамота 1530 г. содержала как бы в зародыше те элементы, из которых позднее разовьются губные и земские учреждения. Правда, ограничение наместнического суда в ней проходило еще за счет привлечения не местного населения, а представителей центрального правительственного аппарата, но основная тенденция шла в том же направлении.

С первых лет пребывания в Новгороде Макарий начал энергичную борьбу за введение в новгородских монастырях общежительного устава, который являлся основой строя монашеской жизни у иосифлян[1252]. «Особножительство», келейная жизнь, распространенная на севере России, была основой монашеского быта в монастырях нестяжательского толка. Реформа проводилась с большим трудом. Еще в послании Василию III (1526–1527 гг.) Макарий писал, что в новгородских монастырях было «некое брожение». Монашество не только оказывало открытое сопротивление введению общежительного устава, но, возможно, также проявляло признаки еретического вольнодумия[1253]. Так или иначе в 1528 г. в новгородских монастырях новый устав был введен[1254].

Увеличилось в конце 20-х — начале 30-х годов XVI в. и церковное строительство в Новгороде, которое должно было знаменовать силу и могущество официальной церкви. Так, в 1527/28 г. в новгородской Софии был перестроен иконостас, а стены собора расписаны. 25 августа 1530 г. в связи с рождением наследника престола в Новгороде был слит большой колокол-благовестник весом в 250 пудов. Новгородский летописец говорил об этом колоколе, что «такова величеством несть в Новеграде». 15 июля 1531 г. в Софийском соборе был поставлен новый алтарь[1255]. Все это должно было создавать приподнятое настроение у посетителей кафедрального новгородского храма.

В 20—30-х годах развернулась строительная деятельность Д. И. Сыркова. Еще в 1524 г. он и «христолюбивии людие, иже в велицем ряду сидят», «поновляли» важнейшую церковь торгового центра города — Парасковью Пятницу. В 1529 г. Сырков за семь месяцев построил на Ярославском дворище церковь Прокопия, а осенью 1532 г. на владычном дворе — церковь Николая Проповедника. Наконец, в 1536 г. Д. И. Сырков соорудил каменный верх у церкви Варлаама[1256].

Бурное церковное строительство в Новгороде с участием крупного купечества — яркий показатель экономического подъема города.

Макарий не ограничивал свою деятельность одним Новгородом. 26 января 1528 г. он совершил инспекционную поездку в Псков, стремясь упрочить старинные церковные связи с одним из крупнейших центров России. Поездка Макария не вызвала особых восторгов у псковичей. Архиепископ хотел прожить в Пскове месяц. Но дьяк Мисюрь Мунехин, фактический глава великокняжеской администрации в Пскове, ограничил пребывание архиепископа в Пскове десятью днями, правда ссылаясь на какую-то грамоту Василия III, о которой Макарий не знал.

Не прошло и полутора месяцев, как 11 марта Мисюрь «преставился скорою смертью». После его смерти произведен был обыск. При Этом выяснилось, что этот законник неплохо устраивал свои личные дела. В его казне нашли бумаги, содержавшие запись взяток, которые он давал на Москве боярам, детям боярским и дьякам. Это вызвало волнение в Пскове: «…и бысть в людех мятеж о его животех (имуществе Мисюря. —А. 3.) и взыскание велие»[1257].

После опыта с Мисюрем Василий III решил чаще менять дьяков в Пскове, назначая одновременно уже по нескольку человек на должность. По этому поводу Псковский летописец с сарказмом писал: «И быша по Мисюри дьяки частые, милосердый бог милостив до своего созданиа, и быша дьяки мудры, а земля пуста; и нача казна великого князя множитися во Пскове, а сами ни один не сьехаше поздорову со Пскова к Москви, друг на друга воюя»[1258]. В 1532 г., например, во Пскове было уже целых три великокняжеских дьяка. Но это только ухудшало положение вещей.

Тем временем в Новгороде усиливался контроль великокняжеской администрации. В июле 1531 г. туда посланы были дьяки Яков Шишкин, Афанасий (Фуник) Курцов и дворцовый дьяк Митя Великий. Размерив все городские улицы на Софийской стороне, они повелели «решотки… ста-вити по всему граду и огневщики (пожарных. — А. 3.) уставили». С 1 октября для уменьшения «разбоев» в городе у решеток поставили стражу[1259]. Яков Шишкин принадлежал к числу наиболее просвещенных дельцов первой половины XVI в. типа Мисюря Мунехина, Дмитрия Герасимова, Федора Карпова. Как и Карпов, он стремился отстаивать государственные интересы даже тогда, когда они вступали в противоречие с корпоративными представлениями русской церкви. Он считал, что в судопроизводстве нельзя ограничиваться только одним Судебником, но следует руководствоваться также разумом и милостью[1260].

Великий князь и иосифляне укрепляли свои позиции среди высшего новгородского духовенства. 2 октября 1530 г. архимандритом крупнейшего Новгородского Юрьева монастыря посажен был Силуян, архидьякон Василия III. 21 ноября 1531 г. по настоянию великого князя архимандритом Хутынского монастыря назначили Феодосия, постриженника Иосифо-Волоколамского монастыря[1261]. Позднее Феодосий стал преемником Макария на новгородской кафедре. Феодосий сразу же после назначения в Хутынский монастырь показал себя предприимчивым церковником. 25 апреля 1533 г. у гроба Варлаама Хутынского якобы сама собой загорелась свеча и горела девять недель, при этом воску в ней не убавлялось. Часть «чудотворной» свечи была предусмотрительно отправлена самому Василию III[1262].

Вторая половина 20-х годов XVI в. была ознаменована стабилизацией внешнеполитического положения России. Правительству Василия III удалось продолжить на шесть лет перемирие с Великим княжеством Литовским. Возобновились дружеские связи с Молдавией. В обстановке усилившегося давления Порты на Восточную Европу продолжались переговоры Москвы с Империей и Папской курией. Укреплением обороны южных границ и благодаря удачному ведению сложной дипломатической игры в Крыму Василий III добился обеспечения безопасности русских земель от опустошительных крымских набегов. Все это давало возможность увереннее осуществлять общий курс внутренней политики, который характеризуется в это время возросшим влиянием на великого князя иосифлян и княжеского окружения Елены Глинской.

Глава 14

Клерикалы и гуманисты

После смерти Иосифа Волоцкого (1515 г.) и новгородского архиепископа Серапиона при дворе Василия III происходила напряженная борьба за влияние на великого князя между нестяжателями (Вассианом Патрикеевым и Максимом Греком) и иосифлянами (Даниилом). Если на первых порах, т. е. до начала 20-х годов XVI в., Василий Иванович покровительствовал «заволжским старцам», то затем митрополиту Даниилу и другим наследникам Иосифа Волоцкого удалось одержать победу над их врагами.

Противоборство двух группировок среди русских клерикалов проявилось не только в их политической деятельности, но и в напряженной публицистической полемике.

Первым большим делом, к которому приступил Максим Грек сразу же после прибытия на Русь, стал перевод Толковой псалтыри. Работу эту он окончил через полтора года. В ней принимали также участие толмачи Влас и Митя (Герасимов), «доброписец» Михаил Медоварцев и троицкий монах Сильван Толковая псалтырь выбрана потому, что еще в конце XV в., по словам архиепископа Новгородского Геннадия, еретики «Псалмы Давыдовы или пророчьства испревращали»[1263]. Влас и Митя Герасимов еще в конце XV в. переводили Библию и отрывки из немецкой псалтыри[1264]. Сам Максим Грек в предисловии к Псалтыри писал, что может она «довольнейше» вооружить против «предстателей ереси»[1265]. Так как сам Максим еще не научился хорошо церковнославянскому языку, он говорил Мите и Власу по-латински, а те уж переводили по-славянски.

Псалтырь была важнейшей, но не единственной переводческой работой Максима Грека. В те же годы он вместе с Власом закончил перевод толкований на Апостол (март 1519 г.)[1266]. К 1523 г. Максим Грек вместе с Сильваном перевел Беседы Иоанна Златоуста на евангелия Матвея и Иоанна, ряд произведений Симеона Метафраста (в том числе в 1521 г. Житие богородицы)[1267], Похвальное слово Василия Великого мученику Варлааму и др. Занимался он также исправлением часослова, грамматическими трудами и вообще разносторонней переводческой и публицистической деятельностью.

В связи с переводом Псалтыри находятся два ранних произведения Максима Грека, направленных против иудаизма. Это «Совет к собору православному на Исака» и «Словеса супротивна противу глав Самуила евреина». В. С. Иконников считает, что около 1520 г. состоялся церковный собор, осудивший ересь некоего Исаака, являвшуюся реминисценцией новгородско-московской ереси XV в.[1268] Вопрос этот не прост. Во-первых, упоминание о «соборе» есть только в заголовке послания, причем позднейшем. Во-вторых, из иудейской национальности Исаака нельзя еще выводить его близость к реформационному движению конца XV — начала XVI в. Может быть, речь шла просто об иудаизме Исаака[1269]. Во всяком случае в первом послании вполне в духе Иосифа Волоцкого Максим Грек требовал «смутившаго убо паству Спасову предадите внешней власти в казнь». Уже вскоре этим его советом воспользуются, но с тем, чтобы осудить за ересь самого Максима Грека.

Второе произведение Максима было вызвано к жизни тем, что «Самуила евреина главы» с латинского языка были переведены Николаем Немчином[1270]. Максим усмотрел в этом сочинении XI в. проповедь иудаизма и поэтому обрушился на его перевод[1271].

Николай Немчин (Булев) вообще был основным противником Максима Грека, против которого он направил огонь своей полемики. Именно к нему он написал четыре послания и пять к Федору Карпову, в которых спорит с воззрениями Николая Булева. Максим Грек вел полемику прежде всего по вопросу о соединении церквей (слово 11), о догматических различиях между православием и католицизмом (слово 14 об «исхождении духа», слово 25 — «Слово ответно»), призывая Немчина признать догматы православной церкви (слово 15)[1272].

Догматических различий православия с католицизмом касался Максим Грек и в посланиях Федору Карпову, который с интересом знакомился со взглядами Николая Немчина (слова 12, 13). В обоих посланиях Карпову Максим Грек опровергал точку зрения Немчина, которую тот излагал в особых «главах». Одно послание Федору Карпову посвящено объяснению того, что такое «левиафан». В другом послании Максим Грек, как бы оправдываясь, писал, что он не «отводил» Федора Карпова «от врачества или инаго некого философского сведения», а только «от излишных и заповеданных священными правилы» представлений, согласно которым надо уповать не на бога, а на «звезды»[1273].

[1235] СГГД, ч. I, № 146, стр. 403–404; ср. запись 1522 г. кн. В. В. Шуйского (там же, № 149, стр. 414–415), запись кн. Д. Ф. Бельского (там же, № 152, стр. 420–422) и кн. И. Ф. Бельского 1524 г. (там же, № 153, стр. 423–425), запись кн. И. М. Воротынского 1525 г. (там же, № 154, стр. 425–427).

[1236] ПСРЛ, т. VIII, стр. 272; 3, л. 88.

[1237] Родословная книга, ч. I, стр. 121–122; ГПБ, F, I, № 778, л. 255–255 об.

[1238] РК, стр. 65. Но другим данным, он еще в 1512 г. возглавлял сторожевой полк под Себежем (Э, л. 48 об.).

[1239] Кн. Андрей впервые в источниках упоминается только в 1527 г., когда он выступал поручником по М. Л. Глинскому. О князе Иване Михайловиче ранних сведений вовсе нет.

[1240] ПСРЛ, т. XIII, стр. 77–78. В летописи говорится, что из «поимания» выпустила Шуйских только Елена Глинская после смерти Василия III. Возможно, в «узы» Шуйские попадали дважды: около 1528 г. и позднее. О Шуйских после 1528 г. в разрядах при Василии III упоминается только летом 1531 г. и в 1531/32 г, (РК, стр. 76–77, 79, 81).

[1241] СГГД, ч. I, № 156, стр. 430–432.

[1242] СГГД, ч. I, № 159, стр. 439; № 157, стр. 433–435.

[1243] В Продолжении Хронографа 1512 г. сообщение о свадьбе помещено под И июня 1530 г. (ПСРЛ, т. XXII, стр. 522), но первый раз — под 1526 г. (там же, стр. 520).

[1244] ПСРЛ, т. VI, стр. 265; т. VIII, стр. 271; П. Строев. Списки, стб. 322, 730.

[1245] ПСРЛ, т. IV, стр. 542 (5 марта), 613; т. VI, стр. 264–265, т. VIII, стр. 271; т. XIII, стр. 45; Зимин, стр. 29 (14 марта); ЦГАДА, ф. Оболенского, № 42, л. 22 (9 марта). В Новгород Макарий прибыл 29 июля.

[1246] Е. Голубинский. История русской церкви, т. II, половина 1-я. М., 1900, стр. 745; II. Строев. Списки, стб.179. Е.Голубинский ошибочно считает, что у Строева описка: 1506 вместо 1516 г. (Голубинский, стр. 746).

[1247] Дионисий. Можайские акты. СПб., 1892, № 1, стр. 1–2; ЦГАДА, ф. Оболенского, № 42, л. 21 об.; ПЛ, вып. 1, стр. 103.

[1248] НЛ, стр. 142–143; 11Л, вып. 1, стр. 104.

[1249] Единственное подобное сведение относится к июлю 1526 г., когда горел Гончарный конец в Новгороде (ПСРЛ, т. IV, стр. 542, 613; т. VI, стр. 282, б июля).

[1250] ПСРЛ, т. IV, стр. 542, 549; т. VI, стр. 282, 289; т. XX, стр. 403; РВ, стр. 343. Позднее, в 1534 г., Макарий посылает грамоту в Вод-скую пятину с требованием искоренить бытовавшие там языческие обряды (ДАИ, т. I, № 28).

[1251] СГГД, ч. I, № 158, стр. 436–437.

[1252] См. его послание Василию III, написанное около 1526–1527 гг. (ДАИ, т. 1, № 25).

[1253] А. И. Клибанов. Реформационные движения в России, стр. 254–255.

[1254] ПСРЛ, т. IV, стр. 544–546; т. VI, стр. 284–285. Ср. послание Макария в Духов монастырь (АИ, т. I, № 292).

[1255] ПСРЛ, т. IV, стр. 59, 548; т. VI, стр. 287–288, 291; т. XIII, стр. 73–74.

[1256] ПСРЛ, т. IV, стр. 547, 550; т. VI, стр. 287, 290. Подробнее см.: А. П. Пронштейн. Великий Новгород, стр. 146–147. Строились н другие каменные церкви в Новгороде и Новгородской земле. Так, весной 1527 г. была «обложена» церковь Успенья в Успенском монастыре в Колмове, освященная в июле 1528 г. По распоряжению Макария осенью 1531 г. построена была другая каменная церковь (Троицкая) на Колмове, освящена церковь 6 октября 1532 г. Тогда же сооружена была каменная трапезная (ПСРЛ, т. IV, стр. 543, 546–549; т. VI, стр. 283, 286, 288, 290; т. XIII, стр. 290). Каменная трапезная сооружена была и в Новгородском Антонье-ве монастыре в августе 1533 г., когда там также началось строительство каменной Сретенской церкви. Московский гость Богдан Семенов Крюков построил две каменные церкви: апостола Якова Заведеева (освящена 28 апреля 1532 г.) п Зачатье Иоанна Предтечи (освящена в день Зачатья, т. е. 23 сентября того же года) — приделы Воскресенской церкви на Павлове улице Торговой стороны Новгорода.

[1257] ПЛ, вып. 1, стр. 104–105. Ср. Описи, ящик 28, стр. 21; «Грамота во Псков, коли Мисюря не стало; список — приезд вла-дычень» (в издании опечатка: «владычно»).

[1258] ПЛ, вып. 1, стр. 105.

[1259] ПСРЛ, т. IV, стр. 548–549; т. VI, стр. 288. Об «отпуске» Шишкина и его товарищей в Новгород см.: Описи, ящик 124, стр. 29. В издании опечатка: «Шинкин» (вместо «Шишкин»)

[1260] 0 Шишкине см. подробнее: А, И. Клибанов и В. И. Корецкий. Послание Зиновия Отенского дьяку Я. В. Шишкину. — ТОДРЛ, т. XVIII, стр. 200–204.

[1261] ПСРЛ, т. IV, стр. 548–549; т. VI, стр. 288–289.

[1262] ПСРЛ, т. IV, стр. 551; т. VI, стр. 288, 290; т. XIII, стр. 73 (22 апреля).

[1263] Н. А. Казакова и Я. С. Лурье. Антифеодальные еретические движения, стр. 319.

[1264] А. И. Соболевский. Переводная литература… стр. 184, 186.

[1265] См. В. Иконников. Максим Грек… стр. 35. Сохранился ряд рукописей Максима Грека, написанных им по-гречески с русскими пометами. Среди них Псалтырь 1540 г. (ГПБ, Новг-Соф. собр. № 78) и Апостол (ГПБ, Кирилло-Белоз. собр. № 120/125). См. Б. Л. Фонкич. Русский автограф Максима Грека. — «История СССР», 1971, № 3, стр. 153–158.

[1266] Е. Е. Голубинский. История русской церкви, т. II, половина 2-я, стр. 233–234.

[1267] В. Иконников. Максим Грек… стр. 175; Е. Е. Голубипский. История русской церкви, т. II, половина 2-я, стр. 236; А. И. Соболевский. Переводная литература… стр. 260–279. Чтения ОИДР, 1847, № 7, стр. 260–279.

[1268] Максим Грек, Соч., ч. 1, изд. 2, стр. 42–51; В. Иконников. Максим Грек… стр. 204.

[1269] Такого взгляда придерживается Я. С. Лурье (Я. С. Лурье. Идеологическая борьба, стр. 497–498).

[1270] Я. С. Лурье. Идеологическая борьба, стр. 44–45.

[1271] О переводе см.: А. И. Соболевский. Переводная литература-стр. 192; Я. С. Лурье. Идеологическая борьба, стр. 270.

[1272] Максим Грек. Соч., ч. 1, слова И—16, 25; ч. 3, слово 43; Н. Никольский. Материалы по истории древнерусской духовной письменности. — «Христианское чтение» № 8–9, стр. 1122–1123, 1124–1125.

[1273] Максим Грек. Соч., ч. 3, стр. 222–226; ч. 1, стр. 298,