Сразу же по возвращении в Москву крестоцеловальные записи в верности московскому государю дали один из воевод похода 1524 г. — И. Ф. Бельский и его брат — Д. Ф. Бельский, ответственный за то, что русские воеводы пропустили Мухаммед-Гирея в глубь России. В грамотах говорилось, что каждый из князей в чем-то «проступил» перед московским государем, а тот «вину» ему «отдал»[1061].
Во исполнение договоренности с князем И. Ф. Бельским под Казанью в ноябре 1524 г. в Москву прибыли Аппай-улан и князь Бахты-Кият, которые «биша челом от всей земли Казаньской за свою вину и о цари Сафа Кирее»[1062]. Было еще обстоятельство, толкавшее казанскую знать в московские объятия. Вскоре после ухода русской рати Казань подверглась опустошительному набегу ногайцев, которые «в конец царьство его (Сафа-Гирея. — А. 3.) доспели пусто»[1063]. В Крыму осенью 1524 г. Ислам-Гирей поднял мятеж и в течение октября — декабря осаждал Саадат-Гирея в Перекопе. Только после того как Саадат-Гирей согласился назначить своим калгою (наследником) бывшего казанского хана Сагиб-Гирея, наступило временное успокоение [1064].
В таких условиях скорейшее примирение с Москвой было единственным выходом для Сафа-Гирея.
К мысли о мирном исходе казанско-московского спора начал склоняться и Василий III, которому опыт похода 1524 г. показал, что время для окончательного присоединения Казани к России еще не приспело. Поэтому великий князь благосклонно принял миссию Anna я и «пожаловал» казанцев. Правда, все-таки на одном московскому государю удалось настоять. В марте 1525 г. в Казань были отправлены князь В. Д. Пенков и дьяк А. Ф. Курицын, объявившие, чтобы казанский хан отныне «велел своим гостем и всей Казанской земле торговати в Нижнем Новгороде». Сафа-Гирей вынужден был принять это требование, «и князь Василей Данилович и перевел торг ис Казани в Новгород в Нижней»[1065].
Событие это было важное. Василий III добился не только гарантии безопасности русских купцов, дважды на протяжении его княжения истреблявшихся казанцами (в 1506 и 1524 гг.). Отныне торговый центр Поволжья переносился из Казанского царства в Россию. Казань тем самым теряла свое экономическое значение на Великом Волжском торговом пути. Это в конечном счете и предопределило окончательное включение ее в состав Русского государства. Результаты переноса торга сказались не сразу. На первых порах следствием этого явилась дороговизна и недостаток во многих товарах, которые привозились по Волге с Каспийского моря, из торжища Астраханского, а также из Персии и Армении[1066]. Но все это были временные трудности. Прошло время, и позитивные результаты похода 1524 г. дали себя знать.
Глава 12
Дело Максима Грека и второй брак Василия III
В июле 1524 г, т. е. во время неудачного Казанского похода, в Москву прибыл долгожданный посол из Порты. Однако и на этот раз великого князя ждало разочарование. Этим послом оказался не «великий» или «ближний» человек султана, а все тот же плутоватый грек Скиндер, который и раньше внушал недоверие Василию III. Да и в грамотах султана можно было прочесть много пышных слов о дружеских чувствах, которые якобы питал султан к московскому государю, о желании развить торговые отношения между двумя странами, однако никаких конкретных союзнических обязательств Сулейман на себя и на этот раз брать не захотел.
Всем этим Василий III был настолько раздосадован, что когда в сентябре решил отпустить Скиндера обратно в Порту, то с ним не послал больше своей миссии. Ему было «своего доброго человека послати не пригоже того для, что салтан большего посла не прислал». Но слишком много значил в дипломатических планах Василия III турецкий вопрос, чтобы великий князь пошел на открытый разрыв с Сулейманом. Поэтому со Скиндером отправлено было султану новое послание с просьбой направить «большого посла» и начать переговоры о реальном союзе[1067].
Вскоре после этого из Кафы стали поступать сведения, что Скиндер «великого князя людем… великую соромоту чинил». Вероятно, грек не делал секрета из того, как его принимали при дворе московского государя. Тогда 4 июня 1525 г. с казаком Кудояром Кадышевым султану была послана новая грамота. Целью ее было предотвратить «злые козни» Скиндера, который мог «непригожие речи султану и пашам говорить»[1068].
Так постепенно складывалась и крепла у Василия III мысль, что в его неудаче наладить союз с турецким султаном виноват злокозненный грек Скиндер, а следовательно, и его приятели, к числу которых относился и Максим Грек. Недаром последний все время развивал идею о необходимости освободить греков от турецкого ига.
После отъезда Скиндера. примерно около начала декабря, Максима Грека «поймали»[1069]. Вскоре попали в заключение сын боярский И. Н. Берсень Беклемишев и другие лица. Судя по тому, что Максим позднее стремился всячески представить в черных красках его деятельность, очевидно, и втя-нут-то был в процесс Берсень благодаря показаниям Максима.
До нас дошли два «противня» (списка) с расспросных речей по этому делу, датирующихся февралем 1525 г.4 Оба текста подверг скрупулезному источниковедческому анализу С. Н. Чернов[1070].
Максим Грек, виднейший писатель-публицист первой трети XVI в., был фигурой очень сложной. Человек, неоднократно радикальным образом менявший свои взгляды, он сочетал в себе черты образованнейшего представителя эпохи Возрождения и беспринципного политикана. После капитального труда И. Денисова, установившего тождество Максима Грека с Михаилом Триволисом[1071], жизненный путь Максима до прибытия на Русь рисуется более или менее отчетливо.
Известно, что Михаил Триволис родился в 1470 г. в городе Арте. Позже некоторое время жил на о. Корфу, около 1492 г. переехал в Италию. Здесь Триволис провел годы учебы у византийского гуманиста Иоанна Ласкариса и неоплатоника Марсилио Фичино. В гуманистической среде, окруяжавшей Михаила Триволиса, увлекались античностью, астрологией и естественными науками. Позднее Максим Грек, больше чем кто-либо из русских клерикалов, писал о пагубности подобных «заблуждений». Прожив несколько лет во Флоренции, Триволис затем в 1497–1498 гг. работал в Венеции у известного первопечатника Альда Мануция. Некоторое время (1498–1502 гг.) он служил у одного из мелких итальянских правителей — Джиованни Франческо Пико делла Мирандолы. Увлечение пламенным проповедником флорентийцем Савонаролой привело к тому, что летом 1502 г. Михаил постригся в монастыре св. Марка, где его кумир ранее был приором. В связи с преследованием последователей Савонаролы Михаил Триволис в 1504 г. покидает Этот монастырь, и в 1505 г. мы встречаем на Афоне православного монаха Максима Триволиса, который на Руси стал именоваться Максимом Греком.
Обстоятельства приезда Максима Грека в Россию сводятся к следующему.
В конце 1514 — начале 1515 г. в Москве побывали с Афона старец Афанасьева монастыря Мелентий и старец Ватопедова монастыря Нифонт. В марте того же года они с грамотой[1072] были отпущены в Турцию вместе с послами Василия III В. А. Коробовым, Василием Копылом Спячим и Иваном Варавиным (последние двое были отправлены с милостынею в «Святую гору»)[1073]. В грамоте от 15 марта, адресованной проту Афонской горы Симеону, содержалась просьба прислать в Москву «старца Саву, переводчика книж-ново, на время»[1074]. Просьба связана была с усилившимся влиянием при дворе Василия III нестяжателей, и прежде всего митрополита Варлаама и Вассиана Патрикеева. Новым фаворитам Василия III для укрепления своего влияния на великого князя нужно было опереться на авторитетную поддержку если не вселенских патриархов, то во всяком случае афонского монашества.
На Афон В. Копыл добрался с величайшим трудом только весною 1516 г. (Иван Варавин так и застрял в Царьграде). Тем временем в 1517 г. к Василию III прибыл игумен Ксиропотамского монастыря Исайя Сербии да патриарший дьякон Дионисий Грек. Василий Копыл и Иван Варавин смогли вернуться в Москву только через три года после своего отъезда — в марте 1518 г. Вместе с ними прибыл от патриарха Феолипга митрополит Григорий Грек за милостынею, а в качестве переводчиков трое монахов Ватопедова монастыря Максим Грек, Нифонт Грек и Лаврентий Грек, а также игумен Пантелеймонова монастыря Савва[1075]. Позднее, в августе 1519 г., Москву посетил грек Климентий из Святой горы[1076].
Савва Грек, которого русские власти просили приехать в Москву, был уже известен как переводчик греческих книг на церковнославянский язык. Но так как ученый грек был «многолетен и ногами немощен», вместо него выбор афонских монахов остановился на Максиме Греке, отличавшемся разносторонней образованностью и тонкими дипломатическими способностями. Этого было достаточно. Слабое знание русского языка компенсировалось тем, что с Максимом прибыли на Русь один болгарин (Лаврентий) и, возможно, один русский монах (Савва).
Отец И. Н. Берсеня Беклемишева Никита Васильевич Беклемишев происходил из видной служилой фамилии. Он входил в состав наиболее доверенных лиц великого князя Ивана III, хотя до думного чина не дослужился. Еще в 1471 г. он послан был «в Поле», чтобы перезвать на сторону великого князя татарского царевича Муртозу Мустофина сына. В 1472 г. был воеводой в Алексине. С этим поручением он удачно справился. В 1473 г., когда Иван III «поймал» грека Ивана Тревизана, он был посажен на двор к Никите Беклемишеву. В марге — ноябре 1474 г. Н. В. Беклемишев ездил в Крым с миссией к Менгли-Гирею[1077]. В ноябре 1475 г. он, будучи сыном боярским, сопровождал Ивана III в его Новгородском походе[1078]. Уже около 1472–1473 гг. владел землями в Юрьевском уезде[1079].
Около 1462–1473 гг. он был разъездчиком земель и вел разбирательство поземельных споров. В 1475–1476 гг. Н. В. Беклемишев среди других «бояр» присутствовал на докладе у великого князя. В 1484–1488 гг. ему докладывались мировые грамоты по земельным вопросам. Один из братьев Никиты, Александр, в 1490 г. был наместником трети Московской. Второй брат Никиты, Семен, — держатель села Почепа Малоярославского уезда у Троицкого монастыря[1080]. Третий брат, Михаил, был вотчинником в Дмитровском уезде. Будучи землевладельцами Дмитровского уезда, некоторые Беклемишевы связаны были со двором князя Юрия Ивановича. Так, двоюродный брат Берсеня Иван Шадра Александров Беклемишев в 1520 г. был волостелем Жабенской волости Кашинского уезда князя Юрия, а в 1518 г. присутствовал на докладе поземельного спора у боярина князя Юрия. Дети его в середине XVI в. служили по Дмитрову[1081].
Биография самого Берсеня также небезынтересна. Около 1483 г. умер его отец, и Берсень передал его землю в Юрьевском уезде митрополичьему двору. С митрополичьим окружением Берсень сохранил связи на всю жизнь. Один из ближайших друзей Берсеня был митрополичий «крестовый» дьяк Федор Жареный.
Служебная карьера Берсеня при дворе началась еще в июле 1490 г., когда он присутствовал в качестве пристава на приеме имперского посла Юрия Делатора[1082]. В 1492 г. он должен был отправиться с посольством к великому князю Литовскому Казимиру, но оно не состоялось. В 1492, 1493 и 1494 гг. Берсень участвует в приемах литовских послов. Известно, что в 1495 г. он ездил с Иваном III и его окружением в Новгород. В октябре 1502 и ноябре 1503 г. дважды посылался с миссией в Крым, но так и не смог туда проехать из-за нападений крымцев в Поле[1083].
Снова сведения о Берсене появляются уже после приближения к Василию III Вассиана Патрикеева, друга Максима Грека, близкого также и к Берсеню. В 1510 г. И. Н. Берсень Беклемишев, как и в молодости, исполнял обязанности во время приема литовских послов. За истекшие годы, следовательно, Берсень по лестнице чинов не продвинулся. Это способствовало, очевидно, росту его оппозиционных настроений. Времена Ивана III, когда отец его был в зените славы и у самого Берсеня раскрывались широкие перспективы, рисовались теперь уже пожилому придворному в самом радужном свете, а годы правления Василия III — в темных тонах. Судя по словам Максима Грека, он с горечью вспоминал: «Добр дел был отец великого князя… и до людей ласков… а нынешней государь не по тому, людей мало жалует»[1084].
Уже в период смоленских походов Берсень говорил «встречу» великому князю «о Смоленску». Содержание этих возражений не ясно. Речь шла, вероятно, о стремлении Берсеня к устроению мира с Литвой. С тех пор московский государь особенно невзлюбил упрямого старика. Впрочем, еще в 1514 г. Иван Никитич присутствует на приеме турецкого посла. В последний раз при дворе он появляется в августе 1517 г. на приеме литовского посольства. Затем Берсень попадает в опалу[1085], и у него отбирается «подворье» в Кремле[1086]. Возможно, оно находилось возле башни, которая получила название Беклемишевской.
Третьим из лиц, пострадавших в 1525 г., был Петр Муха Федорович Карпов, двоюродный брат известного дипломата Федора Ивановича Карпова, знатока восточных дел и видного гуманиста, друга Максима Грека[1087]. Сын Петра Мухи Василий в середине XVI в. числился сыном боярским по Костроме. Племянники Петра Мухи Федор и Афанасий Андреевичи в середине XVI в. служили по Кашину, причем первый из них в Тысячной книге 1550 г. помещен в рубрике «князь Юрьевские»[1088]. Следовательно, некоторые из Карповых, как и Беклемишевы, связаны были с князем Юрием.
К делу Берсеня — Максима Грека привлечены были также митрополичий дьяк Федор Жареный (возможно, недовольный деятельностью нового митрополита Даниила) и спасский архимандрит Савва Грек.
Но кроме этих лиц несколько человек были «советны» с Берсенем и приходили к нему и Максиму для разговоров по волнующим их вопросам. Судя по следственному делу, келейник Максима Афанасий говорил, что «прихожи были к Максиму Иван Берсень, князь Иван Токмак, Василей Михайлов сын Тучков, Иван Данилов сын Сабурова, князь Андрей Холмской, Юшко Тютин». При этом они «говаривали с Максимом книгами»[1089].
Иван Васильевич Токмак происходил из князей звенигородских. Его дети в середине XVI в. служили детьми боярскими сначала по Коломне, затем по «княж Юрьевскому Кашину»[1090]. Отец князя Ивана Василий Иванович Ноздреватый некоторое время был окольничим при Василии III (последний раз упоминается под 1509 г.)[1091]. Звенигород входил в удел князя Юрия Ивановича.
Второй из «советников» Бероеня — Василий Михайлович Тучков. Это фигура достаточно известная. Он был сыном окольничего М. В. Тучкова (из рода Морозовых). В 1511–1515 гг. М. В. Тучков — крымский посол, в 1533 г. — боярин, умер около 1550 г. В 1516 г. Михаил Васильевич и оружничий Никита Карпов ездили с миссией в Казань[1092]. Его сын Василий в изучаемое время был, очевидно, еще молодым человеком. Выдвинулся он позднее, когда с 1541 по 1545 г. был рязанским дворецким. Умер в 1548 г. По поручению митрополита Макария в 1537 г. составил особую редакцию Жития Михаила Клопского[1093]. Он принадлежал к непосредственному окружению Максима Грека. В 1545 г. по его распоряжению была переписана одна из рукописей Грека[1094].
Третье лицо из близких Максиму и Берсеню — Иван Данилович Сабуров, двоюродный брат Соломонии. Он служил по Новгороду. Еще в 1522 г. на сравнительно видных местах находились окольничий Андрей Васильевич (двоюродный брат отца Соломонии), его сын Михаил (рында) и брат Соломонии Иван Юрьевич (рында, возможно, кравчий). Все они вместе с ближайшим окружением Василия III отправились летом 1522 г. в Коломну в связи с предполагавшимся походом Мухаммед-Гирея. Этот год был началом заката карьеры Сабуровых. Андрей Васильевич исчезает из разрядов почти на 10 лет и появляется с чином боярина в конце 1531 г., т. е. после рождения у Василия III наследника[1095]. Только один из Сабуровых в 20-х годах сохранил ненадолго свое положение, да и то потому, что находился вдали от великокняжеского двора, — это дядя Соломонии Иван Константинович Сабуров, новгородский дворецкий в 1517–1525 гг. Близость И. Д. Сабурова к кружку Берсеня объясняется и тем, что Василий III, собираясь вступить во второй брак, отстранил от себя родичей Соломонии.
[1061] СГГД, ч. I, № 152–153.
[1062] ПСРЛ, т. VI, стр. 264; Герберштейн, стр. 156.
[1063] Тихомиров, стр. 111.
[1064] ЦГАДА, Крымские дела, кн. 6, л. 81; Малиновский, стр. 243–245.
[1065] Тихомиров, стр. 111–112; Герберштейн, стр. 157.
[1066] Герберштейн, стр. 157.
[1067] Дунаев, стр. 63, 75, 78–79.
[1068] Дунаев, стр. 80.
[1069] Берсень на следствии говорил: «Угонил меня, господине, Федко Жареной неделю против Николы, а Максима уж изымали» (ААЭ, т. 1, № 172, стр. 144). «Против» (около) Николы, т. е. около 6 декабря.
[1070] С. Н. Чернов. Заметки о следствии по делу Максима Грека. — «Сборник статей к сорокалетию деятельности акад. А. С. Орлова». Л., 1934, стр. 465–474.
[1071] Elie Denisoff. Maxime le Grec et l’Occident. Paris — Louvin, 1943. См. также: С. М. Каштанов. Труды И. Денисова о Максиме Греке и его биографах. — Византийский временник, т. XI, стр. 284–295; А. И. Клибанов. К изучению биографии и литературного наследия Максима Грека. — Там же.
[1072] ЦГАДА, Греческий статейный список, № 1, л. 18, об.; Дунаев, стр. 8; СГГД, ч. V, № 68.
[1073] ПСРЛ, т. IV, стр. 539; т. VIII, стр. 259.
[1074] Временник ОИДР, кн. 5. М., 1850, стр. 31–32; «Сношения…», стр. 22-24
[1075] ПСРЛ, т. VI, стр. 260–261; т. VIII, стр. 263. См. грамоту властей Ватопедова монастыря о посылке Максима Грека (Временник ОИДР, кн. 5, стр. 32–33), а также пять грамот митрополиту Варлааму и Василию III от православных церковных деятелей Востока (АИ, т. 1, № 121–123).
[1076] ПСРЛ, т. XIII, стр. 30; т. XX, стр. 397; ИЛ, стр. 175. «Сношения России с Востоком», т. 1, стр. 33. См. «Сказание Климента о иерусалимских монастырях к старцу Васияну» (Патрикееву). Текст см.: «Описание рукописей А. И. Хлудова», стр. 61–62; А. И. Соболевский. Переводная литература, стр. 288.
[1077] ПСРЛ, т. XXVIII, стр. 128, 133, 135, 137–138; Сб. РИО, т. 41, стр. 1-13.
[1078] ПСРЛ, т. XIII, стр. 174. В разрядах он назван ошибочно дьяком (РК, стр. 17).
[1079] АСЭИ, т. I, № 413, стр. 303. В августе 1472 г. он был душеприказчиком некоего Ф. Новокщенова (АСЭИ, т. III, № 404, стр. 418).
[1080] АСЭИ, т. I, № 326, стр. 235–236, № 510.
[1081] АФЗХ, ч. I, № 81, стр. 83 (1473–1789 гг.); ГБЛ, Троицк, кн. 527; № 93; Шумаков. Обзор, вып. III, № 149, стр. 46; Тысячная книга, стр. 130.
[1082] АФЗХ, ч. I, № 153, стр. 134; ПДС, т. I, стб. 26.
[1083] Сб. РИО, т. 35, стр. 60–68, 74, 82, 108, 117–136; т. 41, стр. 434–443, 453–465, 516, 537; РК, стр. 26.
[1084] ААЭ, т. I, № 172, стр. 142.
[1085] В феврале 1525 г. Максим Грек говорил: «Пришел, господине, ко мне Берсень, как был в опале, а тому с год нет» (ААЭ, т. I, № 172, стр. 141).
[1086] Около 1523 г. во время Нижегородского похода Василия III сын Берсеня был оставлен в Нижнем (ААЭ, т. I, № 172, стр. 142).
[1087] Родословная книга, ч. II. М., 1787, стр. 211–212. О Ф. И. Карпове см. гл. 14.
[1088] Тысячная книга, стр. 68, 134, 148.
[1089] ААЭ, т. I, № 172, 141.
[1090] Тысячная книга, стр. 158, 161. Сын Ивана Токмака Юрий, один из воевод в 1558–1576 гг., был человеком образованным и составил Повесть о Выдропусской иконе («Памятники старинной русской литературы», вып. 4. СПб., 1862, стр. 180–183).
[1091] РК, стр. 44.
[1092] ПСРЛ, т. VI, стр. 252–258.
[1093] Повести о житии Михаила Клопского. М.-Л., 1958, стр. 7 и сл.
[1094] В. С. Иконников. Максим Грек. Киев, 1915, стр. 576; С. О. Шмидт. Новое о Тучковых. — «Исследования по социально-политической истории России». Л., 1971, стр. 129-141
[1095] Родословная книга, ч. I, стр. 245; РК, стр. 68–69, 80