Россия на пороге Нового времени. (Очерки политической истории России первой трети XVI в.): читать книгу онлайн полностью и бесплатно

17 января 1522 г. Василий III отдал распоряжение «поймать» воевод князей В. В. Шуйского, И. М. Перемышльского (Воротынского), Г. Фомина, В. А. Коробова и И. С. Поплевина-Морозова[983].

О «чудесном» избавлении столицы Русского государства от крымцев рассказывала составленная в середине XVI в. в окружении митрополита Макария «умилительная» повесть, в которой спасение Москвы всецело приписывалось «божьему пособию»[984]. Позднее она вошла в состав Степенной книги, Русского временника и Шумиловского списка Никоновской летописи[985].

Быстрый отход Мухаммед-Гирея от Москвы не объяснялся ни грамотой Василия III, ни вмешательством «потусторонних сил». Быстрое продвижение крымских войск в глубь русской территории было, очевидно, неожиданностью и для самого Мухаммед-Гирея. Его отряды способны были только к грабежу беззащитного населения во время кратковременных рейдов, после которых они возвращались с полоном в Крым. Так было и на этот раз. К тому же состояние шока, в котором находились Василий III и его окружение, быстро прошло.

Вместе с тем события 1521 г. показали, что одновременно успешно воевать на западе, юге и востоке Василий III не мог. Главной опасностью для России в это время были Крым и Казань, соединенные теперь тесным союзом. Следовательно, необходимо было укрепить союзные связи с другими державами и ускорить заключение мира с Великим княжеством Литовским.

1 сентября 1521 г. но поручению Василия III новгородские наместники заключили на прежних условиях новое перемирие с Ливонией сроком на 10 лет[986]. В ноябре того же года Сулейману от имени Василия III была отправлена грамота о скорейшем отпуске обратно в Москву русского посланника В. М. Губина[987] и присылке «доброго человека», который бы «меже нас с тобою мог делати дружбу, и братство, и любовь крепкую». В ней, между прочим, говорилось со ссылкой на грамоты крымского хана, что Мухаммед-Гирей «учинился» недругом московскому государю потому, «что мы с тобой ссылаемся». Зная о натянутых отношениях Сулеймана с крымским ханом, московские дипломаты рассчитывали углубить турецко-крымские противоречия и добиться создания прочного союза с Портой, направленного против Крыма.

Не успел датский король Христиерн II после смерти Стена Стуре короноваться шведской короной в 1520 г., как в Швеции вспыхнуло восстание, возглавленное Густавом Вазой. В 1521 г. оно уже охватило значительную часть страны[988]. Поэтому естественно, что Христиерн был крайне заинтересован в укреплении старых союзнических отношений с Россией. До нас дошел отрывок ответных речей русской стороны во время посольства Давыда фан Корана в Москву в 1521 г.[989] Рассуждая в общей форме о союзе и дружбе Дании с Россией, русские представители не забывали напомнить датскому послу о том, что его страна должна пропускать на Русь «фрязинов», инженеров и строителей, в которых так нуждалось растущее Русское государство.

Летом 1522 г. Москву в последний раз посетил посол Тевтонского ордена Клингенбек. Дни Ордена к этому времени были уже сочтены. Диалог Клингенбека с русскими дипломатами состоял из взаимных нападок. Посол объяснял военные неудачи Ордена тем, что якобы Россия не помогла ему в борьбе с польским королем. Московский государь решительно отвел от себя все обвинения[990].

8 апреля 1525 г. последний гроссмейстер Ордена Альбрехт заключил договор с Сигизмундом I, положивший конец самостоятельному существованию Ордена, вместо которого отныне создавалось вассальное от Польши Прусское герцогство.

В целом успешно, хотя и не достаточно быстро проходили переговоры России с Великим княжеством Литовским. В марте 1522 г. в Москву прибыл посланец Сигизмунда Станислав Довгирдов, а 7 апреля в Литву отправился Василий Полукарпов[991]. Камнем преткновения оставался по-прежнему вопрос о размене пленными. Для урегулирования его и для заключения перемирия в Москву должны были прибыть из Литвы «большие послы».

А тем временем еще до отъезда Полукарпова в Москву от крымского царя и царевичей присланы были «добрые люди», которые сообщили о желании Крыма «в братстве и в дружбе быти по-старому». В Крым с ответной миссией поехал сын боярский В. А. Филиппов. В столице ожидались вести от крымского царя «с часу на час». Должен был отправиться туда и «большой посол» Иван Андреевич Колычев[992]. Но вместо этого получили известие, что Мухаммед-Гирей готовится к новому походу на русские земли. Тогда в Коломну были направлены воеводы князья Д. Ф. Бельский, М. Д. Щенятев, из Вязьмы — князь М. В. Горбатый с полками. И мая в Коломну из Москвы выступил и сам великий князь. Сюда же велено было прибыть князю Андрею Ивановичу. Князь Юрий должен был находиться с войсками в Серпухове, а в Москве — царевич Петр. Герберштейн сообщает, что Василий III «собрал огромное войско, снабдил его большим количеством пушек и орудий, которых русские никогда раньше не употребляли в войнах». Оборону решено было держать на естественном рубеже — реке Оке. Василий III «людей имал у воевод и у детей боярских в полк по списком, хто сколко возмог дати». Операция была проведена весьма успешно. Узнав о выступлении русских войск, Мухаммед-Гирей повернул назад. В конце лета Василий III вернулся в Москву, оставив на Коломне князя Андрея[993].

Действия казанцев в 1522 г. ограничились только набегом в середине сентября на Галицкую волость, когда побили воевод в Парфентьеве[994].

Летом продолжалось осуществление программы русского правительства, рассчитанной на умиротворение на Западе. В июне 1522 г. из Москвы к новому императору Карлу V был отправлен подьячий Я. Полушкин с немчином Бартоломеем[995]. Московское правительство решило прозондировать возможность возобновления союзнических отношений с Империей. Время было выбрано удачно: развивая успехи в Юго-Восточной Европе, в 1521 г. турки взяли Белград и реально угрожали жизненным центрам Империи. Именно Это обстоятельство и создавало у московского правительства надежду на то, что Империя более решительно склонится к принятию русских условий союза.

В конце августа 1522 г. в Москву прибыло долгожданное «большое посольство» из Литвы во главе с полоцким воеводой Петром Станиславовичем Кишкой и писарем Богушем. В результате сравнительно кратких переговоров 14 сентября между Великим княжеством Литовским и Россией было заключено пятилетнее перемирие[996]. Требование о размене пленными как непременное условие мирного соглашения русской стороной было снято. Слабой компенсацией за это было обещание литовской стороны освободить пленных от «тягот» (оков). Гораздо более существенно было согласие литовской стороны на внесение Смоленска в перемирную грамоту в число земель, на которые распространялась власть России. Это не означало официального признания присоединения Смоленска, но знаменовало значительный шаг на пути к нему. Территория в 23 тыс. кв. км и с населением в 100 тыс. человек перешла отныне к России[997]. Торжественное посольство В. Г. Морозова, А. Н. Бутурлина, дьяков И. И. Телешова и Т. Ракова выехало в Литву 30 ноября.

1 марта 1523 г. Сигизмунд присягнул на договорной грамоте и тем самым ратифицировал ее. 2 мая 1523 г… успешно выполнив свою миссию, посольство В. Г. Морозова вернулось в Москву[998].

Еще в бытность великого князя Василия Ивановича в Коломне на Русь вернулся долгожданный русский посол В. М. Губин из Царьграда с вестью о приезде турецкого посла грека Скиндера, который привез с собой грамоту султана Сулеймана, сообщавшего о своем вступлении на престол. После возвращения в Москву Василий III устроил Скиндеру пышную встречу, во время которой турецкий посланник заявил о желании султана жить в дружбе и мире с Москвой[999]. Правда, на предложение составить шертные грамоты Скиндер ответил, что он не имеет для этого достаточных полномочий. Турецкий султан был более заинтересован в развитии торговых отношений, чем в тесном политическом союзе. Поэтому решение этого столь важного для России вопроса откладывалось: нужно было послать в Царьград особую миссию. Обстоятельство, крайне досадное для московского государя. Но гак или иначе приезд Скиндера был как нельзя кстати. Посол в Порту И. С. Морозов отправился в путь 20 марта 1523 г.[1000] Но еще до отъезда его посольства произошли события, существенно изменившие расстановку сил на южных и восточных рубежах России.

Подтвердив в августе 1522 г. союзный договор с Польшей[1001], Мухаммед-Гирей решил привести в исполнение уже давно вынашивавшийся им план захвата Астраханского ханства. В декабре того же года крымский хан обрушил свой удар на Астрахань. Поначалу судьба благоволила к нему. Благодаря поддержке ногайского мурзы Агиша «со многими людьми» ему удалось взять Астрахань. Хан Хуссейн бежал из города. Однако Мухаммед-Гирей не исполнил обещания, данного Агишу, — посадить его на Астраханское ханство. Тогда этот мурза, вступив в сговор со своим братом Мамаем, находившимся на крымской службе, с 2 тыс. ногайцев неожиданно нападает на крымцев. Сражение окончилось гибелью самого Мухаммед-Гирея и его сына Богатыра. По некоторым сведениям, погибло также до 130 тыс. крымских воинов. Окрыленные успехом, ногайцы вторглись в Крым и, хотя не взяли ни одного города, опустошили весь полуостров.

Весть о происшедших в Астрахани событиях достигла Москвы в марте 1523 г.[1002] А тем временем еще в декабре 1522 г. в Москву прибыл крымский посол, с которым вернулся и русский посланник В. Г. Наумов[1003]. Содержание переговоров, проходивших в Крыму, неясно, но, очевидно, они носили вполне миролюбивый характер. Их вел «ширин» — представитель дружественного к России рода татарской знати. Да и положение в Крыму было не таково, чтобы обострять отношения с Москвой. С миссией в Крым отправился И. А. Колычев[1004].

После гибели Мухаммед-Гирея в Крыму утвердился на престоле Саадат-Гирей, в отличие от отца вполне дружественный к Турции. Попытка оказать из Крыма дипломатическое давление на Москву теперь не опиралась на реальную военную силу и поэтому не могла быть успешной. К тому же она запоздала. В Москву крымский посол Кудояр Базангозин прибыл в августе 1523 г. Только после возвращения Василия III из Свияжского похода Кудояр получил аудиенцию у великого князя (11 октября)[1005]. Во время приема он сообщил о восшествии на престол Саадат-Гирея. В грамоте нового хана содержалось чисто декларативное требование прислать «запрос» в Крым в сумме 60 тыс. алтын и примириться с Сагиб-Гиреем. В ответ на это к хану послан был с миссией Останя Андреев[1006]. Чувствуя свою силу и слабость Саадата, московское правительство ни на какие уступки Крыму в вопросе о Казани не шло. Василий III твердо заявлял: «Мы сажаем на Казани царей из своих рук. А ныне князи казанские изменили и того царя в Казань взяли без нашего ведома»[1007].

Занятый своими внутренними делами и борьбой с ногайцами, Крым по существу на время выбыл из игры. Это создало благоприятные условия для решения казанского вопроса, который уже давно волновал московское правительство. Казань оказывалась на время в изоляции от своих возможных союзников (Литвы, Крыма, Турции).

Весной 1523 г. в Москву пришла весть, что по распоряжению Сагиб-Гирея в Казани был убит московский посол В. Ю. Поджогин, брат любимца Василия III Шигоны[1008]. Война с Казанью становилась неизбежной. Не рассчитывая на собственные силы, мурзы послали просьбу в Крым «на пособь людей послати», сообщая, что в противном случае они не смогут противостоять русским войскам[1009]. Непрочность положения в самом Крыму не позволила выполнить эту просьбу Сагиб-Гирея. 28 июля московский государь отправился в необычную летнюю поездку по городам и монастырям. Он побывал в Переяславле, Юрьеве, Суздале, пробыл две недели во Владимире[1010] и 23 августа прибыл в Нижний Новгород, откуда должен был начаться Казанский поход. «Для осени поздо» поход самого Василия III был отложен[1011]. Но все-таки «под Казань» с воеводами «в судех» отправился Шигалей, который приводил к присяге «мордву и черемису казаньскую», а также татар. Полем в «казанские места» также была отправлена рать «со многими людьми».

Поход носил характер пробы сил. Конная рать «на Свияге на Отякове поле… многих татар побишя, а иныя в Свияге потопоша». Вернувшись после похода, великокняжеская рать привела с собой «мног плен… черемисской»[1012]. Важнее было то, что но распоряжению Василия III под руководством бояр М. Ю. Захарьина и князя В. В. Шуйского в устье Суры сооружен был деревянный город-крепость, который получил имя великого князя — Васильград (позднее — Васильсурск).

Дерзкий ответный набег казанских мурз на Галич, когда сожжены были посады этого города (17 октября), скорее свидетельствовал о полном бессилии казанцев изменить ход событий, чем о каких-либо успехах их оружия[1013].

Если построенный Иваном III город Иван-город был бастионом на северо-западе страны, то Васильсурск должен был выполнять не столько оборонительные функции, сколько являться плацдармом для наступления на Казань. Великий князь рассчитывал, что «тем-деи городом всю землю Казанскую возмет»[1014]. Позднее план Василия III повторил Иван Грозный, который перед решающим походом на Казань построил опорный пункт на реке Свияге — Свияжск.

15 сентября Василий III вернулся в Москву, на Покров (1 октября) он ездил ненадолго в Новую (Александрову) слободу[1015].

В начале 20-х годов XVI в. осложнилась внутриполитическая обстановка в России. Уже давно Василию III становилось ясно, что действенная оборона на юге невозможна без ликвидации буферного княжества Василия Шемячича в Новгороде-Северском. Неоднократно в Москву поступали доносы о том, что Шемячич собирается изменить Москве, сносится с Сигизмундом и литовской знатью[1016]. Особенную опасность для Москвы теперь представляло то, что новгород-северский князь находился в постоянных самостоятельных сношениях с крымским царем и его мурзами. Во время набега Мухаммед-Гирея на русские земли в 1521 г. Шемячич ничего не сделал ни для того, чтобы предупредить Василия III о грозящей беде, ни для того, чтобы ее предотвратить. Это фактически решило его судьбу.

Вскоре после крымского набега Василий III решил «поймать» Шемячича. Но тот не хотел появляться в Москве без «охранной грамоты» митрополита, гарантирующей его неприкосновенность. Митрополит Варлаам категорически отказался выступать в роли клятвопреступника и 17 декабря 1521 г. покинул митрополию[1017]. Он съехал на Симоново, а потом был сослан в Каменский монастырь. По С. Герберштейну, Варлаам это сделал, «когда государь нарушил клятву князю Шемячичу и допустил нечто другое, что, по-видимому, являлось нарушением власти митрополита»[1018]. Тут явная хронологическая путаница: Шемячичу князь великий нарушил клятву позднее. Очевидно, речь шла о том, что Василий III собирался нарушить ее и принуждал к этому митрополита, на что тот не пошел.

27 февраля 1522 г. вместо Варлаама, ставленника и покровителя нестяжателей, митрополитом всея Руси стал их злейший враг игумен Волоколамского монастыря Даниил, верный последователь Иосифа Волоцкого[1019]. К Даниилу Василий III приглядывался уже на протяжении нескольких лет во время своих поездок на Волок (1515, 1518 гг.). Человек, готовый на все, чтобы укрепить свое влияние при великокняжеском дворе, Даниил сразу же начал энергично насаждать своих ставленников на высшие церковные должности. 30 марта 1521 г. умер тверской владыка Нил Гречин, родич влиятельного казначея Василия III Юрия Дмитровича Траханиота[1020]. Ровно через год на его место назначен был иосифлянин Акакий[1021]. 3 марта 1522 г. покинул рязанскую епархию Сергий, а 23 марта ее занял Иона, архимандрит Новгородского Юрьева монастыря[1022].

Летом 1522 г, Василий III хотел послать Шемячича с воеводами против крымского хана. Но об участии новго-род-северского князя в обороне русского юга и в этом году разряды и летописи молчат. Тогда решено было привести в исполнение давно задуманный план ликвидации «запазушного врага». Шемячич вызван был в столицу, получив «охранные грамоты» великого князя и митрополита. В апреле 1523 г. он прибыл в Москву.

Во время въезда Шемячича в Москву какой-то юродивый ходил по улицам с метлой и лопатой и свое странное поведение объяснял тем, что «теперь настанет удобное время для метения, когда следует выбросить всякую нечисть». Метла позднее сделалась символом опричников, которые считали своей целью выметание измены из Русского государства.

Вскоре после приезда Шемячич угодил в заточение, несмотря на гарантию его безопасности[1023]. Нарушение Даниилом крестного целования вызвало бурю негодования в русском обществе, но зато было одобрено великим князем. Возможно, с этим событием связано отстранение от должности в апреле 1523 г. пермского епископа Пимена[1024].

[983] ПСРЛ, т. XXIV, стр. 221.

[984] А. А. Зимин. Повести XVI века в сборнике Рогожского собрания. — «Записки отдела рукописей Государственной библиотеки имени В. И. Ленина», вып. 20. М.. 1958, стр. 189–198.

[985] ПСРЛ, т. XIII, стр. 37–43; т. XXI, стр. 298–303; РВ, стр. 325–337.

[986] СГГД, ч. V, № 95, стр. 87–95.

[987] СГГД, ч. V, № 96, стр. 96.

[988] См. Форстен, стр. 237–255.

[989] РИБ, т. XVI, № 10.

[990] Forstreuter, S. 100.

[991] Сб. РИО, т. 35, стр. 607–621. Герберштейн сообщает, что какие-то литовские послы находились в Москве во время набега Мухаммед-Гирея, но спешно бежали оттуда, узнав о приближении крымцев (Герберштейн, стр. 148).

[992] Сб. РИО, т. 35, сгр. 617.

[993] Герберштейн, стр. 76, 152; ЦГАДА, ф. Оболенского, № 42, л. 19; ПСРЛ, т. VI, стр. 264; т. VIII, стр. 269; Тихомиров, стр. 110. В Коломне Василий III присутствовал 24 июля на освящении Троицкой церкви (ПСРЛ, т. IV, стр. 615).

[994] Кунцевич, стр. 602.

[995] ПДС, т. I, стб. 1486, Ubersberger, str. 171 -172

[996] ПСРЛ, т. VI, стр. 264; т. VIII, стр. 604; Сб. РИО, т. 35, стр. 621–642.

[997] Кашпровский, стр. 288–344.

[998] Сб. РИО, т. 35, сгр. 642–672; ПСРЛ, т. XXII, стр. 219; т. XXIV, стр. 221; т. XXX, стр. 146; л. 82. См. грамоты 18 и 22 февраля 1523 г. (АЗР, т. И, стр. 120; СГГД, ч. V, № 97).

[999] Дунаев, стр. 34; ПОР Л, т. XXIV, стр. 221 (сентябрь). Губин был в Коломне еще 18 мая.

[1000] Дунаев, стр. 53–57; СГГД, ч. V, № 08.

[1001] , t. VI, N LXXXIII.

[1002] ПСРЛ, т. IV, стр. 541; т. VI, стр. 264; Герберштейн, стр. 162–163 (дата ошибочна — январь 1524 г.); Тихомиров, стр. 110; Э, л. 82; Дунаев, стр. 57–58; ЦГАДА, ф. Оболенского, № 42, л. 19 об.

[1003] ПСРЛ, т. XXIV, стр. 221. В других летописях говорится о прибытии послов Зебик [Чабук]-мурзы («ширинского роду») и Аныш-князя в январе 1523 г. (ПСРЛ, т. IV, стр. 541; т. VI, стр. 28).

[1004] Малиновский, стр. 234. Время отъезда Колычева в Крым неясно. Вероятно, это было вскоре после марта 1523 г., но до 17 августа.

[1005] ЦГАДА, Крымские дела, кн. 6, л. 16.

[1006] ЦГАДА, Крымские дела, кн. 6, л. 2-10; л. 17 об — 34 об. Вернулся он 30 мая 1524 г., привезя подробную информацию о положении дел в Крыму от русского посла И. А. Колычева (там же, л. 50).

[1007] ЦГАДА, Крымские дела, кн. 6, л. 19–19 об.

[1008] ПСРЛ, т. VI, стр. 264; т VIII, стр. 270. Для И. И. Смирнова убийство В. Ю. Иоджогина — следствие захвата Мухаммед-Гиреем Астрахани (И. И. Смирнов. Восточная политика, стр. 46). Это ошибка. В. Ю. Поджогин был убит уже после гибели в Астрахани крымского хана.

[1009] ЦГАДА, Крымские дела, кн. 6, л. 5 об.

[1010] ПСРЛ, т. XXIV, стр. 222.

[1011] Тихомиров, стр. 110. Русские отряды воевали Казанскую землю «по самую Казань» (ЦГАДА, Крымские дела, кн. 6, л. 39 об.).

[1012] ЦГАДА, ф. Оболенского, № 42, л. 10 об. -21.

[1013] ПСРЛ, т. IV, стр. 546; т. VI, стр. 281–282.

[1014] ААЭ, т. I, № 172.

[1015] ПСРЛ, т. IV, стр. 541; т. VI, стр. 264, 281; Тихомиров, стр. 110; Шмидт, стр. 281–284; Герберштейн, стр. 152; Нижегородски и летописец, стр. 31–32; Сб. РИО, т. 35, стр. 282.

[1016] См. донос кн. В. С. Стародубского 1517 г. (АИ, т. I, № 124).

[1017] ПСРЛ, т. IV, стр. 541; т. VI, стр. 264 (18 декабря 1522 г.); т. VIII, стр. 269; т. XXIV, стр. 221 (19 декабря); т. XXVI, стр. 311; т. XXX, стр. 146 (16 декабря); Тихомиров, стр. 110.

[1018] Герберштейн, стр. 41.

[1019] ПСРЛ, т. IV, стр. 541; т. VI, стр. 264 (1522/23 г.); Тихомиров, стр. 110.

[1020] ПСРЛ, т. XXX, стр. 145. Ср. Описи, ящик 36, стр. 22.

[1021] ПСРЛ, т. VI, стр. 264 (в 1522–1523 гг.); т. VIII, стр. 270. По Строеву, был в Возмицком монастыре на архимандрии после 3 февраля 1517 г. (П. Строев. Списки, стб. 247).

[1022] ПСРЛ, т. VI, стр. 264 (зимой 1522/23 г.); т. VIII, стр. 269–270. В Юрьеве монастыре он был архимандритом в 1517–1522 гг. (П. Строев, Списки, стб. 45).

[1023] ПСРЛ, т. VIII, стр. 270

[1024] ПСРЛ, т. XXX, стр. 146. Он не подписал и грамоту от 1 апреля- 30 августа 1522 г. (СГГД, ч. 1, № 149).