Взлет и падение «Советского писателя»: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

— Благодарствую, теперь зубу значительно лучше!

При всем при этом Твардовского абсолютно пьяным никто не видел. Его мощный деревенский организм достойно держал удар. Ни по походке, ни по поведению нельзя было понять, сколько в нем находится спиртного. Чего нельзя было сказать о тех, кто имел смелость с ним посоревноваться. Он шел твердо, опираясь на палку, точно вдоль края асфальта, предельно прямо, чтобы не мешать встречным гуляющим семьями дачникам. Его более слабый друг, обычно это был Дементьев, не мог придерживаться прямого курса. Его тащило от Александра Трифоновича к другой обочине дороги, там он понимал, что нужно возвращаться к своему спутнику, и снова достигал идущего Твардовского. Потом все повторялось. Казалось, мощный линейный корабль идет прямо по курсу, невзирая на волны, а утлое суденышко лавирует против ветра, чтобы не отстать от флагмана.

Свой скверный вклад в готовность найти выпивку для Твардовского в любой момент вносил поселковый рабочий Николай по прозвищу Колька Тепленький.

О нем вспоминает все тот же сосед Твардовского: «Коля — забавнейший тип. В нем была какая-то обманчивая доброта, привязчивость, готовность сию минуту помочь и сделать что-либо бескорыстно; кипела страсть изобретательства, он выдумывал, сочинял, бросался в разные артельные и единоличные предприятия, ничем не гнушался, но вершиной всех его хитроумнейших замыслов бывало одно: трояк на бутылку. Почему это я вдруг вспомнил про Колю? Он как-то прочно впаялся в мою жизнь на Пахре. Мы часто говорили о нем с Александром Трифоновичем, обсуждали его живописные качества. Угадывали его хитрости, смеялись над его словечками. «Александр Трифонович, жализо для крыши не надоть? Могу завтра принесть. Только сегодня трояк нужен — ребятам отдать…» Его так и звали: Коля-жализо.

Александр Трифонович относился к Коле хорошо, поручал ему изредка мелкую работенку — то водосток сделать, то колпачок над трубой, — до того дня, когда Коля, на свою беду, не совершил вопиющей неосторожности. Александр Трифонович однажды заметил, как Коля, находившийся на соседнем участке и собиравшийся прийти к нему, вздумал сократить путь и сиганул через забор. Александр Трифонович крайне возмутился.

Несколько раз Александр Трифонович рассказывал об этой истории с гневом:

— Человек, который прыгает через забор, когда есть калитка, способен на все…»

Из дачных соседей Твардовский ближе всех общался с Орестом Верейским, иллюстратором «Василия Теркина» и земляком поэта, с авторами «Нового мира»: Владимиром Тендряковым, Юрием Трифоновым, Григорием Баклановым, с коллегой Александром Дементьевым, а также с Константином Симоновым, Геннадием Фишем, Зиновием Гердтом. При этом он умудрялся на них как-то по-детски обижаться: на Бакланова, что тот поехал в США с Михаилом Алексеевым, одним из главных хулителей Твардовского, на Трифонова и Тендрякова за то, что остались авторами «Нового мира» после разгрома старой редакции… Бакланов вспоминал о посещениях дачи Твардовских: «Дом у Твардовских был хлебосольный, хозяйка Мария Илларионовна хорошая, и за столом Александр Трифонович сидел, сдержанно гордясь. Для него вообще, как можно было заметить, дом существовал не в городском понимании, а скорее в крестьянском, родовом: это не место жительства, которое легко меняют ввиду лучших удобств, это — твоё место на земле».

В общении с людьми, соседями Твардовский был крайне противоречив. Считал вторым сортом тех, в которых не видел писательского или поэтического дара. Например, со своим соседом Иосифом Диком общался, был даже на «ты», но никогда не говорил с ним о литературе. С другой стороны, мчался в Калугу, чтобы навестить Жореса Медведева, диссидента, помещенного в местную психиатрическую больницу. Александр Трифонович материально помогал матери и сестрам, оставшимся жить в Смоленской области.

Свою Ленинскую премию за поэму «За далью даль» Твардовский перечислил всю, до копейки, на «культурное строительство» родной Смоленщины.

В еде Александр Трифонович был крайне неприхотлив. Любимым блюдом была яичница с салом, в которую можно было макать хлеб. В семье это кушанье называли «Саша-иди-макай».

Твардовский регулярно ездил с дачи в редакцию «Нового мира». Своего автомобиля у него не было, но ему полагалась служебная «Волга» как секретарю Союза писателей и кандидату в члены ЦК КПСС. По отзыву Роя Медведева, «Твардовский не пользовался большинством полагаемых ему «номенклатурных благ»… Если приходилось возвращаться домой на служебной «Волге», почти всегда платил он шоферу… Это крайне раздражало других секретарей Союза писателей и главных редакторов журналов…»

Юрий Трифонов позже вспоминал о совместных походах с Твардовским на речку летом 1969 года: «Александр Трифонович был крепок, здоров, его большое тело, большие руки поражали могутностью. Вот человек, задуманный на столетие! Он был очень светлокожий. Загорелыми, как у крестьянина, были только лицо, шея, кисти рук. Двигался не спеша, но как-то легко, сноровисто, с силой хватался за ствол, с силой отталкивался и долго медленно плавал.

В июне шестьдесят девятого года теплыми утрами на реке, от которой парило, я видел зрелого и мощного человека, один вид которого внушал: он победит!»

К сожалению, не победил. В 1970 году он был вынужден покинуть свой родной журнал. Дело к тому шло давно, фактически после прихода к власти Леонида Брежнева, когда поставили задачу задушить ростки свободы «хрущевской оттепели» или, как ее стали называть, «слякоти». Журнал стали ругать за «очернительство», «искажение истории», «критику колхозного строя». Твардовского лишили ближайших сотрудников. Его, бывшего депутата Верховного Совета РСФСР нескольких созывов, члена Центральной Ревизионной комиссии КПСС, кандидата в члены ЦК КПСС, больше уже не избирали в подобные органы. Причем находили особо обидные способы подчеркнуть изменение его статуса. Например, дочь Ольгу не пустили в «кремлевскую» поликлинику, куда вся семья Твардовских была прикреплена, а ей нужно было через несколько дней рожать. Александр Трифонович позвонил академику Чазову, начальнику 4-го Управления Минздрава СССР, тот согласился еще на два месяца оставить Ольгу под поликлиническим наблюдением. Первую явную попытку подвинуть Твардовского с редакторства сделали в 1967 году. Вот что написал об этом Трифонов: «На другой день поехал в Пахру, и в тот же вечер или, может, спустя день Александр Трифонович зашел ко мне. Вид его был ужасен. Он был то, что называется убит. Взгляд померкший, разговаривал еле слышным шепотом.

— Конец… Все кончилось…

Мы сидели на веранде за большим пустым столом. Он ничего не хотел. Палку, с которой ходил обычно, поставил между ног, опирался на нее двумя руками тяжело, бессильно. Вдруг заговорил со мною на «ты»:

— Хорошо, что у тебя тут дача… Вот и живи тут, копайся в саду… Правильно сделал, что купил…

Он говорил так, и состояние его было таково, будто все уже произошло, он изгнан, журнал уничтожен. Однако он ошибался, как многие. Дали отсрочку еще года на полтора.

И прошло отчаяние, как все проходит, опять были заботы о номере, пробивание, борьба, надежды, радость…»

Но власть отложила расправу с главным редактором еще на полтора года. В феврале 1970 года условия работы стали невыносимыми, и он вынужден был незадолго до своего шестидесятилетия покинуть журнал. А. И. Солженицын так отозвался об этом событии: «Есть много способов убить поэта. Для Твардовского было избрано: отнять его детище — его страсть — его журнал».

Грехов у поэта накопилось множество. Он отказался подписать письмо с осуждением Синявского и Даниэля, не поддержал вторжение советских войск в Чехословакию. Его поэму «По праву памяти» напечатали на Западе, а «Теркина на том свете» поставил Театр Сатиры. Этот спектакль разнес в газете «Советская культура» ее редактор, бывший секретарь ЦК комсомола Белоруссии Д. Большов. Спектакль сняли, а Большова назначили замом в «Новый мир». Вот тогда оскорбленный Александр Трифонович и написал заявление об уходе.

Шестидесятилетие Твардовского вышло грустным. Журнал отняли, многие друзья отвернулись, вместо Героя Соцтруда, как намечалось, дали орден Ленина, уже третий. На Пахре собрались только ближайшие друзья — соседи по даче — Верейский, Тендряков, Трифонов, Дементьев, Бакланов, Фиш, Гердт да несколько человек из разгромленной редакции «Нового мира».

Умер Твардовский в самом конце 1971 года: сначала инсульт, потом скоротечный рак, спасти его уже было невозможно.

Главной своей заслугой, выше, чем все поэтические произведения, считал Твардовский открытие миру Александра Солженицына. Именно после публикации в 1962 году в «Новом мире» его повести «Один день Ивана Денисовича» в обиход вошел термин «новомирская проза» — то есть остро социальная и художественно значимая. Интересно написал сам Солженицын о Твардовском: «Твардовский от чистого сердца любил меня, но тиранически, как любит скульптор свое изделие, а то и как сюзерен своего лучшего вассала…» А наверное, это неправда. Ведь когда Твардовский уже лежал на даче, прикованный к постели, почти не мог говорить и вдруг узнал о присуждении Солженицыну Нобелевской премии, он неожиданно для окружающих крикнул: «Браво! Победа! Так «им» и надо!» Просто Солженицын откровенно ненавидел советский строй и все, что с этим было связано, а Твардовский до конца мучился, разбираясь в противоречиях этого строя.

Когда у Симонова спросили про «высочайшие вершины» в военной литературе, он сказал: «Их только две — «Война и мир» Толстого, это вне конкуренции, и «Теркин» Твардовского».

Вот слова Григория Бакланова на смерть поэта: «Ни в Твардовского, ни в Есенина не назначают. Жизнь богаче оттого, что они есть, бедней — когда их нет. Твардовского нет, и многое стало не стыдно».

Юрий Бондарев (1924)

Юрий Васильевич Бондарев, автор знаменитых произведений, входивших в школьные программы, являет собой пример жизненного и творческого долголетия. В своем почтенном возрасте он продолжает работать над книгами, размышлять над природой вещей, анализировать таинство рождения литературных произведений.

Он искренне сокрушается, что в наше время молодые писатели не имеют той государственной поддержки, что имели его сотоварищи по Литературному институту: их вводили в редакции литературных журналов, помогали с публикациями, способствовали поиску материала для литературы, который может дать только жизнь.