Взлет и падение «Советского писателя»: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Поэт не мыслил себе жизни без земли. Вначале у него появился участок земли с небольшой дачкой в поселке Внуково в ближайшем Подмосковье. Домик был холодным, без водопровода, для круглогодичного жилья непригодным. Несмотря на наличие у поэта вначале четырехкомнатной квартиры на Кутузовском проспекте, а с 1961 года — также четырехкомнатной квартиры в высотном доме на Котельнической набережной, он мечтал жить и работать за городом. «Без такого угла мне не записать по-настоящему (квартира явно не для этого — не только писать, спать трудно — шум и грохот площади под окном)» — написал Твардовский в своем дневнике. Между тем, довести до нужного уровня домик во Внуково поэту представлялось нереальным.

К поселку «Советский писатель» внимание Твардовского привлекли восторженные отзывы его заместителя по «Новому миру» Александра Григорьевича Дементьева, литературоведа и публициста. Тот уже давно обитал в Красной Пахре и неустанно расписывал своему коллеге и другу преимущества этого шикарного места. С середины 1961 года Александр Трифонович начинает периодически ездить в Красную Пахру. Вначале он присматривается к даче академика Виктора Виноградова, потом к даче покойного литератора Александра Еголина. На одном участке ему не нравилась березовая поросль, на втором дом не был завершен, требовалась большая работа, сад отсутствовал. В общей сложности Твардовский за три года осмотрел около десятка дач в Пахре, пока не остановился в середине 1964 года на даче покойного драматурга Владимира Дыховичного. Он долго сомневался, не все соседи его устраивали, но потом «отрубил»: «Нелепо в наши времена смущаться тем, что напротив твоей дачи — дача Кремлева или Первенцева».

В конце мая Александр Трифонович приехал в поселок после небольшого дождя, вошел в калитку на свой участок «в чудный запах молодого веничка, точно этот настой за штакетником отдельно стоял — по пути я не слышал». С того момента и до самой смерти Твардовский не отделял себя от своего участка. Здесь всецело воплотилась в жизнь тяга крестьянского поэта к земле. Здесь нашли применение его большие, грубые, крестьянские руки. Во время приезда в Англию он сказал английскому писателю Чарльзу Сноу, показывая свои руки: «Посмотри на них. Они в четыре раза больше твоих. Крестьянские руки. Они — мое удостоверение личности».

Александр Трифонович жил на даче круглый год. Как и следовало ожидать, он оказался отличным садоводом. Он вставал на заре, гулял по аллеям поселка когда один, когда с собаками, вначале жизни на Пахре с Куней, после ее смерти с ньюфаундлендом Фомкой, потом работал на участке.

Его сосед по участку Юрий Трифонов вспоминал о летнем времяпрепровождении Твардовского так: «По утрам Александр Трифонович возился в саду, трещал сучьями, жег костер или рубил дровишки на маленьком рабочем дворе за своей времянкой, как раз возле угла нашего общего забора. Часов в шесть утра я слышал кашель Александра Трифоновича, знал, что он уже встал, возится с сучьями, и тоже вставал и выходил в сад. Я делал гимнастику, приседал и махал руками в еще сыром и темном саду, приближаясь к тому углу забора, неподалеку от которого работал Александр Трифонович».

У Твардовского была подлинная тяга к земле, к идеальному на ней порядку. Когда Александра Дементьева избрали председателем Правления ДСК, он тут же сделал своего коллегу Твардовского председателем комиссии по озеленению. Озеленять в лесном поселке было нечего, поэтому работа комиссии и ее главы свелась к банальной уборке обочин перед заборами дач. Это вменялось в обязанность каждому жителю поселка, но, что греха таить, многие относились к такой повинности халатно. Твардовский не ругался с нарушителями. Он просто шел к захламленной обочине и начинал ее убирать. Обычно у владельца дачи просыпалась совесть, он выходил на аллею и помогал знаменитому поэту. Вот как вспоминает об этом Трифонов: «В один из майских дней гуляли по аллейке, и он по привычке высматривал в траве по обочинам сухой хворост, палки, дощечки — все, что годилось для костра. Собирал охапкой и тащил к себе на участок, сжигать. Я тоже подбирал какие-то палки, щепки ему в помощь».

Хотя дом на дачном участке был полностью жилым, но, естественно, новые жильцы вносили в интерьер свои изменения, что-то переделывали, перекрашивали. В первые полгода маляры гоняли запахом краски Твардовского из одной комнаты в другую, только на участке с лопатой в руках он и отдыхал, с нею лечился «от бессонницы и нервов».

Постепенно Александр Трифонович освоил все дачные окрестности. Летом каждый день ходил на речку Десну купался практически в любую погоду или в компании с Дементьевым, которого он называл Дементом, или с Баклановым, или с Трифоновым. Особо ценил последние летние и даже осенние погожие деньки, говорил, что именно сейчас нельзя пропускать купание, хотя и прохладно, это в разгар лета можно дать себе послабление — впереди еще много жарких дней. Купался даже в конце октября, утверждал, что вода еще теплая — 21–23 градуса. Очень любил ходить в лес по «тендряковской» тропе и влево через просеку под проводами высоковольтной линии. Его всегда возмущал беспорядок в лесу — без плана поваленные деревья, не разобранные завалы. Он, пожалуй единственный в поселке, аккуратно выкапывал в лесу деревья, перетаскивал к себе на участок и там высаживал: ели, ракиты, липки. С участка во Внуково, где теперь жила дочь Валентина, привозил клены, дубки толщиной с косовье. Не поленился высадить вдоль забора с Трифоновым цепочку елочек — они скрывали штакетник, и участок казался безграничным.

Очень любил косить траву на участке, различал запахи ранней скошенной травы и поздней, темно-зеленой августовской.

Походы или поездки за грибами — особое осеннее-летнее развлечение Твардовских. Набирали по полсотни белых, подберезовиков, негласно соревновались друг с другом, кто больше найдет боровиков, терялись в лесу. Однажды, в июле 1967 года, потерялась Мария Илларионовна, хотела «утереть нос» мужу, набрать больше него грибков. Ходила по лесу с собакой Кунькой много часов, вышла наконец на шоссе, усталая, теряющая сознание от жары, без копейки денег. Чудом Твардовский с шофером Николаем Федоровичем ее нашли. На обратном пути остановились у колодца, все жадно пили колодезную воду, и Мария Илларионовна, и дочь Валя, и Кунька. Но этот случай никого ничему не научил. Сам Твардовский любил выйти часа и четыре ночи, пойти в лес, невзирая на дождь, набрать «десятка два отличных «грибов» сверх «женской» мелочи».

Александр Трифонович любил на даче любое время года, мог найти красоту в любом загородном пейзаже. Например, ранней весной «за ночь высыпал тоненькой порошей снежок, захолодало, подскорлупилась грязь — снежок так и лежит по обочинам шоссе, и в лесу, и даже на досках моего «солярия»».

Или летом: «Вчера или третьего дня шли мы с Дементом по островку между счетверенными аллеями лип, молодых, дыгаевской посадки, но уже в полную силу деревьев, — и, не поднимая головы, по запаху меда и слитному звону пчел (точно сами липы тихо звучали всей своей листвяной массой) можно было понять, что липы в цвету».

А вот про осень: «Вчера или третьего дня услыхал вдруг звук, такой памятный, милый и грустный с самого детства — переливчато-трубный курлык журавлей — и вскоре рассмотрел их в этом подмосковном небе, накрывающем аэродромы, высоковольтные линии, правительственные и иные дачи, сады и огороды столичного пригорода».

Зимой были трудности на даче. Под новый 1968 год меняли котел: старый вышел из строя, воду из системы обогрева слили.

Под конец дня мастер угорел от сварных газов, работу пришлось прекратить. Хорошо, что хоть морозец был небольшой — 10 градусов. Всю ночь Твардовский топил дровами камин, да что толку, спали в одежде и под тремя одеялами. Плохо чувствовала себя Куня: может, нализалась какой-то сварочной отравы, через четыре дня умерла, уже в новом году.

«Снег и снег уже в таком излишестве, что вместо успокоительного чувства любования великолепием этого зимнего изобилия наступает чувство изнурения и нетерпения: хватит! С утра взмок, прокладывая траншею к помойнице. К машине ходим на перекресток с Центральной аллеей, разворот у Дома отдыха. Расчистки нет — машина в ремонте. К машине или к Дементу идешь сперва по нашей Средней — узенькая в один след тропочка — идешь, как по бревну, а там по слабому санному следу — просто трудно, ноги мои начинают наливаться в икрах глухой, но не отпускающей болью». Изредка ходил в лес на лыжах.

Твардовский на даче работал исключительно много. Просыпался очень рано, засветло, после прогулки и работы на участке садился к столу. Пишущую машинку так и не освоил, хотя под конец жизни пытался: писал вручную. Создал поэму «По праву памяти», которую без его ведома опубликовали на Западе, написал множество стихотворений: «К обидам горьким собственной персоны», «Я знаю, никакой моей вины», «В чем хочешь человечество вини», прозу о Михаиле Исаковском, Самуиле Маршаке, Иване Бунине. Много времени занимала подготовка к печати пятитомника его прежних сочинений. Он очень много читал. Все основные произведения «Нового мира» прошли через его стол да еще многое, что опубликовать не дали: весь ранний Солженицын, роман Камю «Чума», повесть Тендрякова «Находка», «Театральный роман» Булгакова. Но помимо этого, поражал диапазон его интересов: от «Былого и дум» Герцена до «Процесса» Франца Кафки, от «Истоков и смысла русского коммунизма» Николая Бердяева до «Двенадцати цезарей» Светония.

Говоря о Твардовском, нельзя, не поступившись правдой, не сказать о его известном недуге, недостатке. Он сам его отлично сознавал, но считал менее важным, чем принципиальная жизненная позиция. «Несмотря на репутацию пьющего (эка новость это у нас!), я, безусловно, мог достигнуть высших степеней в «системе» Союза писателей, то есть оказаться во главе его. Если бы это случилось, я бы, наверное, погиб… Я избрал другую упряжку». Пагубная привычка к выпивке очень волновала его друзей и соседей. Вот как реагировал на нее Юрий Трифонов:

«Я никак не мог для себя решить: что правильнее, раздувать пожар вместе или пытаться гасить? Правильней, конечно, было второе, да только средств для этого правильного ни у меня, ни у кого бы то ни было недоставало. Пожар сей гасился сам собой, течением дней. Мария Илларионовна однажды сказала: «Он все равно найдет. Уж лучше пусть у вас, и мне спокойней». И верно, находил. Были знакомцы по этой части, специалисты по «нахождению» в любой час, на рассвете, в полночь».

В умении достать необходимое с утра Александр Трифонович проявлял чудеса изворотливости. Он выходил на аллею и шел по утреннему теплу к той даче, на которой, он знал, накануне были гости, отмечали какое-нибудь событие или просто собирались пообщаться. Например, он заходил на дачу к Котовым. С утра там функционировала только теща гроссмейстера.

— Генриетта Давыдовна, доброе утро, что-то зуб у меня разболелся, нет ли какого-нибудь лекарства?

Генриетта Давыдовна обладала наивностью даже большей, чем детская:

— Александр Трифонович, я вам дам прополоскать зуб настойку календулы.

Твардовский кривился:

— Нет, это не поможет. Ведь у вас вчера гости были. Может быть, что-нибудь осталось?

— Что?

— Ну, коньячок там, или наливочка.

— А разве это помогает?

— Еще как помогает!

Генриетта Давыдовна лезла в шкаф, доставала бутылочку и наливала изрядную рюмку напитка. Классик осушал рюмку одним мощным глотком, аккуратно ставил ее на стол: