Взлет и падение «Советского писателя»: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Вначале возникла маленькая времянка. На вступительный взнос и на нее ушли все свободные деньги. Под давлением архитектора поселка Остермана Матусовские выбрали проект большой дачи, о чем пожалели почти сразу. Достаточных средств на строительство не было, поэтому оно растянулось на много лет. Внутреннюю отделку дома семья полностью завершила только к концу 1970-х годов, когда Матусовский получил Государственную премию.

Но не только отсутствие достаточных денежных средств тяготило семью.

Первая дочь Лена родилась в 1945 году, и врачи поставили ей неутешительный диагноз — врожденный порок сердца. Девочка росла очень талантливой, писала стихи, а позже стала признанным специалистом в области американской живописи. Ездила в США на стажировку. Умерла она очень рано, в 32 года, от скоротечного рака легких. Ее сына Георгия, Гошу, Евгения Акимовна и Михаил Львович усыновили.

На даче семья жила подолгу, все лето, но круглый год приезжали в дни школьных каникул, в праздники и выходные дни. Благо автомобили были. Сначала «Победа», потом «Волга-21», потом череда «Жигулей» с кузовом универсал, разных цветов и моделей, вершиной автомобилизации семьи оказалась «Волга-24». Михаил Львович, верный своему принципу не влетать в технику и в бытовые проблемы, машины не водил. Это с блеском делала его жена Евгения Акимовна. У нее был водительский стаж еще с войны. Матусовский, сидя на переднем сиденье рядом с ней, выглядел очень гордым: его везет персональный шофер.

На участке было примерно такое же разделение труда. Жена возилась в саду, в огороде, обрабатывала фруктовые кустарники и деревья. Яблони на участке плодоносят до сих пор. Михаил Львович держался от этих забот подальше, даже не знал что где растет. Правда, и у него была одна слабость, связанная с участком: он очень любил собирать граблями прошлогоднюю листву, валежник, бумажный мусор в кучки и жечь костерки. Ему нравилось наблюдать, как из сыроватой кучи сначала появлялся плотный желтоватый дымок, а потом вспыхивало пламя, которое постоянно нужно было подпитывать новым горючим материалом, успевай только уходить с подветренной стороны, чтобы не пропахнуть дымом.

Традиционные дачные развлечения Михаил Львович не любил. По грибы не ходил, а когда дочка Лена все-таки его вытаскивала в лес, выглядел совершенно несчастным. О купании в реке вообще речи не шло, но он любил приходить на высокий берег Десны, особенно в сумеречное и вечернее время. Чудные виды спокойной реки и навеяли знаменитые строки из «Подмосковных вечеров». Очень любил гулять по поселку. Неспешно, опираясь на неизменную палку, непременно с кем-нибудь из интересных собеседников: Орестом Верейским, Эльдаром Рязановым. После ранения в ногу Матусовский привык опираться на палку. Даже когда последствия ранения перестали ощущаться и хромота полностью прошла, привычка осталась. У Михаила Львовича была целая коллекция необыкновенных палок. Он не отдавал предпочтения ни одной из них: неделю гулял с одной, потом с другой, с третьей, возвращался к первой. Палки были уникальные. Их делал и дарил поэту его друг писатель Александр Авдеенко, который жил в Переделкино. Самым известным произведением Авдеенко была повесть «Над Тисой» про коварных шпионов и доблестных пограничников. Войну он успел пройти сначала пулеметчиком, потом военным корреспондентом. На этой почве и подружился с Матусовским. Писатель был подлинным рукоделом, привозил из Коктебеля палки редких пород деревьев, резал, вручную полировал, пропитывал специальными составами против гниения, рассыхания и потери формы. Когда он дарил очередное изделие своему другу, радовались оба.

В Красной Пахре Михаилу Львовичу работалось очень хорошо. Вся семья просыпалась рано, часов в восемь, в начале девятого. Иной раз Матусовский шел к рабочему столу еще до завтрака. Завтрак готовила Елена Акимовна. У нее была масса достоинств, к которым кулинария, к сожалению, не относилась. Однако Михаил Львович на качество еды, как, впрочем, и на другие бытовые проблемы, внимания не обращал абсолютно никакого. Его юношеское увлечение едой в зрелом возрасте сменилось почти полным к ней равнодушием. Тем не менее он оставался полным, грузным, неповоротливым мужчиной.

После завтрака он неизменно шел к себе в кабинет на второй этаж, садился за большой дубовый стол советского производства, прочный, но какой-то угловатый, кондовый, и работал. Его окружали полки с многочисленными книгами и картины его друзей, Верейского и Антокольского. Писал он ручкой на маленьких клочках бумаги, эту манеру он усвоил еще во время работы над кандидатской диссертацией. Почерк у него был такой, что разобрать его каракули мог только он сам и самые близкие люди, буквы были похожи на муравьев. Потом свои заметки он перебирал, несколько раз раскладывал, когда достигнутый порядок его удовлетворял, придвигал к себе пишущую машинку и очень быстро и громко на ней печатал.

Работал он двумя пальцами, слепым методом даже не пытался овладеть. Пулеметные очереди машинки раздавались по всей даче. Высокая скорость печати влекла за собой и громадное количество опечаток, поэтому после правки он отдавал свои рукописи перепечатывать набело профессиональной машинистке. Работал Матусовский очень много, мог сидеть за столом буквально до поздней ночи. Он не признавал такого понятия, как вдохновение, смеялся над своими коллегами, долго ожидавшими прихода этого самого вдохновения. Он садился за стол и работал, часто по многу раз переписывал строчки, но писал, писал и писал до тех пор, пока получившееся его ни удовлетворяло.

Своих соавторов-композиторов он приглашал для работы на дачу. К их приезду тщательно готовился. Почти все свои песни он написал для художественных и документальных фильмов. У Матусовского уже после войны было достаточно известное имя, поэтому режиссеры фильмов сами его находили и предлагали написать песню. Он в обязательном порядке требовал сценарий и изучал его самым тщательным образом, пытаясь уловить настроение будущего фильма. Сценарии в жестких переплетах скапливались в его кабинете. Напечатанную через копирку на плохой рыхлой бумаге третью-четвертую копию читать было трудно, но Михаил Львович просматривал их от корки до корки. Когда основная идея приходила ему в голову, он писал черновые наброски и приглашал композитора. Часто на дачу приезжал Вениамин Баснер, его неизменный соавтор последних лет творчества. Начиналась работа. Иной раз Вениамину Ефимовичу приходилось жить в Пахре неделями, пока песня наконец не появлялась на свет. На даче стояло пианино, старое и жутко расстроенное, с западающими клавишами, но Вениамин Ефимович умудрялся извлекать из него правильные звуки. Наигрывал варианты, спорил с Матусовским. Иногда тот шел на изменение ритмического рисунка стихотворения, чтобы слова лучше ложились на рождающуюся мелодию. Когда композитор жил на даче, работа над песней не прерывалась ни на один час. Иногда даже во время еды соавторы обсуждали пришедшие им в головы варианты.

У самого Михаила Львовича был абсолютный слух, что, конечно, помогало ему работать с композиторами. Он даже мог подобрать мелодию одним пальцем на клавиатуре, но играть никогда не учился и, скорее всего, нотную грамоту не знал. Это при том, что в московской квартире у Матусовских стоял прекрасный концертный рояль немецкого производства, который после его смерти вдова передала в дар музею его имени в Луганске.

Михаил Львович крайне редко писал слова под уже готовую мелодию, под так называемую «рыбу». Такой подход он всячески отрицал и высмеивал. «Писать на «рыбу» — это позор для поэта-песенника», — говорил он. Матусовский только одну или две из своих многочисленных песен написал под готовую мелодию. Он признавал только совместную работу композитора и поэта, но при этом все же утверждал: «Вначале было слово». Песню как поэтический жанр он ставил очень высоко. Вот его характерное мнение о песне: «Я не знаю более массового, доходчивого и доступного для всех поэтического жанра, чем песня. Разве можно подсчитать и учесть тиражи песен, созданных, например, таким замечательным поэтом-песенником, как Михаил Исаковский. Песня помогает людям познакомиться и легко понять друг друга. Песню знают и ценят даже те люди, которые пока еще не приучились читать поэтические сборники. С песней встречает человек самые счастливые и самые трудные минуты. Вот почему большая ответственность ложится на плечи поэта, дающего песне слово».

Михаил Львович откровенно сторонился общественной и руководящей работы. В ДСК «Советский писатель» он ни разу не входил даже в состав Правления. Может быть, сказался его отрицательный опыт работы в издательстве «Советский писатель», где он возглавлял в конце 1940-х годов отдел поэзии. Это была единственная руководящая должность, которую он когда-либо занимал. Выгнали его некрасиво, с треском, во время борьбы с космополитизмом. Потом Матусовского чуть не арестовали, но как-то обошлось. Пожалуй, аполитичность Михаила Львовича препятствовала более широкому признанию государством его заслуг. Государственную премию СССР он получил лишь однажды, в 1977 году, «за стихи последних лет», к которым относились «Березовый сок», «Крейсер «Аврора»», «Мне вспомнилось снова…»

Михаил Львович был человеком замкнутым, даже малообщительным, в отличие от своей супруги Евгении Акимовны. Та дружила чуть ли не со всем поселком, а Михаил Львович относился к выбору своих друзей со свойственной ему во всем скрупулезностью. Главным его другом и учителем был Павел Антокольский. Они знали друг друга еще до войны с момента поступления Матусовского в Литературный институт, когда еще никакого поселка и в проекте не было. Оказавшись соседями, пни свои добрые отношения еще укрепили. Очень любили вместе гулять по аллеям поселка, обсуждать самые разные темы.

Еще одним близким другом Матусовского был художник Орест Верейский. Тот был человеком очень общительным, доброжелательным, поэтому своим другом его считала добрая половина поселка. С Матусовским его связывали особые отношения. Они были одногодками, оба родились в 1915 году с разницей в один день, Матусовский 23 июля, а Верейский — 24. Дни рождения обычно отмечали вместе то на одной даче, то на другой. Орест Георгиевич даже нарисовал и подарил Матусовскому дружеский шарж: в капусте лежат младенцы, родившиеся в 1915 году: Михаил Львович, сам Верейский, Симонов, уже седой и с трубкой во рту, Маргарита Алигер. С Рязановым Михаил Львович любил гулять по поселку, но, пожалуй, более тесно с ним дружила Евгения Акимовна.

Тесные дружеские и профессиональные отношения связывали Матусовского с Татьяной Аркадьевной Фиш. Она была редактором журнала «Дружба народов», в котором Михаил Львович часто публиковался. Он с ней консультировался по вопросам литературоведения: мог беседовать, встретившись на аллее, а когда установили телефоны, надолго занимал линию. У нее был очень тонкий профессиональный вкус. Матусовский спрашивал ее, правильно ли звучит по-русски какая-нибудь строчка или сочетание слов, хорошо ли это на слух. Она безошибочно говорила ему, можно ли напечатать стихотворение в том или ином виде и что нужно поправить, что в те времена было чрезвычайно важным.

Матусовского связывала давняя дружба с Михаилом Ивановичем Чулаки, жившим в соседнем поселке, композитором и многолетним директором Большого театра. Матусовский обожал цирк, особенно клоунов. Как-то раз, когда Чулаки ему предложил: «Мишенька, пока я на посту, смотри спектакли», Михаил Львович не очень тактично ему ответил: «Если бы ты был директором цирка, я бы к тебе ходил каждый день».

Пожалуй, второй по значимости в жизни Матусовского после темы войны была тема путешествий. Михаил Львович был в числе тех избранных советских людей, которые могли путешествовать за рубежи нашей благодатной страны еще в советские времена. Он успел объездить полмира. В некрологе на смерть поэта Маргарита Алигер вспомнила следующий случай, когда они с группой советских литераторов отдыхали в Венеции. Матусовский увидел, как американские туристы садятся в гондолу, да и спросил: «Какие песни предпочитает слушать буржуазия?» А гондольер запел «Подмосковные вечера». «Михаил был в полном смятении и сильно смущен». Сам поэт написал в своей автобиографической книге «Семейный альбом»: «Не скрою, мне было приятно встречаться с «Подмосковными вечерами» и на знойных, не остывающих даже к ночи улицах африканских городов, и в трагической Хиросиме, и в гостеприимных домах наших друзей на Филиппинах». На Филлипинах супруги Матусовские были в числе первых советских туристов, принятых президентом Ф. Маркосом. Много внимания уделяла поэту филиппинская пресса, правда, в искаженном, гротескном варианте. Одна из газет писала: «Нам было приятно убедиться, что русские, как и мы, по утрам чистят зубы». Корреспондентка газеты «Манила Таймс» на полном серьезе пытала Евгению Акимовну: «Играете ли вы и ваши дочери на балалайке?» В Маниле семье поэта пришлось пережить нешуточную опасность — семибалльное землетрясение. Отель, в котором они остановились, раскачивало как былинку. По этому поводу президент Маркос даже пошутил: «Останьтесь еще посмотреть на наши тайфуны, тогда вы станете настоящим филлипинцем».

Удивительным образом в Михаиле Ильиче сочеталось равнодушие к технике, в особенности к бытовой, и интерес к персональным компьютерам, которые тогда только начали появляться. В начале 1980-х годов в Центральном Доме Литераторов была встреча писателей с учеными. Матусовский не только отправился на эту встречу, но и взял с собой внука Гошу, который очень интересовался точными науками: математикой, физикой, химией. Там они и увидели впервые персональные компьютеры, уродливые угловатые «Макинтоши». Ученые продемонстрировали их возможности, что произвело неизгладимое впечатление на деда с внуком. Потом они целый месяц обсуждали между собой возможности и достоинства этой техники. Михаил Львович мечтал, что когда-нибудь будет писать на компьютере. Дело до этого так и не дошло, но Гоше Матусовский компьютер все же привез из Франции. Произошло это в 1984 году, персональный компьютер был миниатюрным, полуигрушечным, но на нем можно было писать программы, Гоша был в восторге, а Михаил Львович требовал, чтобы тот делился с ним тонкостями работы на этом чуде техники.

Вот как вспоминает о нем его вдова: «Матусовский был как дитя — очень непрактичный, не умел за себя постоять. И в то же время принципиальный: мог, рискуя, защитить другого человека. Его принцип: «Не прислоняться!» То есть ни у кого из тех, кто занимает высокие посты, не проси помощи — он никогда ни перед кем не пресмыкался…» Он был потрясающим отцом, воспитывал дочерей совершенно ненавязчиво. Например, младшая Ира не очень любила в детстве читать. Михаил Львович применял безошибочный прием: начинал читал книгу вслух и бросал на самом интересном месте. Ей приходилось дочитывать книжку самостоятельно. Смерть старшей дочери Михаил Львович переживал очень тяжело, сник, замкнулся в себе. Они похоронены рядом на Кунцевском кладбище. На их могилах стоит памятник в виде открытой книги. На одной странице написано «Лена Матусовская», на другой — «Михаил Матусовский».

Михаилу Матусовскому установлен памятник в Луганске на Красной площади. Поэт стоит под фонарем у изящной лавочки, словно приглашая присесть на нее и послушать его стихи.

А Красной Пахре Матусовский сам воздвиг памятник. Стихотворный:

Расцвет

(1961–1970)

В начале 1960-х довольно резко начал обновляться состав членов кооператива. Требования к новым пайщикам были достаточно жесткими. Во-первых, они должны были входить в Союз писателей СССР, на худой конец, в какой-нибудь родственный Союз: композиторов или художников, во-вторых, их кандидатуры должны были пройти утверждение в Мосжилимуществе, в-третьих, они должны были быть успешными, состоятельными людьми, чтобы иметь необходимые средства на выкуп пая.

Нужно вспомнить тот свежий ветер, что ворвался в нашу литературу во времена хрущевской оттепели. Появились и сразу стали популярными с десяток талантливых писателей демократических и либеральных взглядов. Их творчество было связано с разоблачением культа личности Сталина, с победой в Великой войне, с появлением новых «сердитых» молодых героев, столь непохожих на своих отцов и дедов. Их книги с интересом читали, а, главное, издавали. В 1962 году в поселок пришли Юрий Бондарев, Владимир Тендряков, спустя два года Александр Твардовский, потом Юрий Трифонов. Это был цвет советской литературы того времени. Самым известным был, конечно, Александр Трифонович Твардовский. Он был не только автором «Василия Теркина», внесшего весомый вклад в общее дело победы над фашизмом, он был главным редактором популярнейшего и наиболее свободомыслящего литературного журнала «Новый мир».

Твардовский возглавлял «Новый мир» дважды. В первый раз сравнительно недолго, с 1950 по 1954 годы, но успел опубликовать очень сильные и очень вольнолюбивые романы «За правое дело» Василия Гроссмана и «В окопах Сталинграда» Виктора Некрасова, за что и поплатился четырехлетним отлучением от журнала. Зато в следующий свой период, совпавший с хрущевской оттепелью, он смог развернуться во всю силу своего таланта писателя и общественного деятеля. Юрий Трифонов и Сергей Залыгин, Владимир Войнович и Чингиз Айтматов вошли в обойму авторов популярного журнала. Вершиной смелости главного редактора стала публикация в 1962 году повести никому тогда не известного Александра Солженицына «Один день Ивана Денисовича», в которой тот показал лагерную жизнь как самую обыденную, и оттого это произведение воспринималось с особой силой.

Юрий Бондарев пишет в поселке свои наиболее известные произведения. Прекрасные романы начала 1960-х создает в поселке Владимир Тендряков: «Путешествие длиною в век», «Свидание с Нефертити». Григорий Бакланов публикует романы «Мертвые сраму не имут» и «Июль 41 года», в которых он впервые в советской литературе поднял вопрос об ответственности Сталина за провалы в первый период войны. Юрий Трифонов пишет в 1965 году повесть «Отблеск костра» об участии своего отца в кровавых событиях на Дону в период гражданской войны. Такой состав новых членов ДСК «Советский писатель» не мог не отразиться на поселковой жизни. Она была, пожалуй, гораздо вольнолюбивей, чем жизнь в Москве или в стране в целом. Этому очень способствовало появление в поселке в начале 1960-х годов Эльдара Рязанова, талантливого и популярного режиссера, замечательного писателя Юлиана Семенова и в особенности, в 1967 году, чудесного актера и остроумнейшего человека Зиновия Ефимовича Гердта, которого в поселке почти все соседи называли любя просто Зямой.

К началу 1960-х годов назрела необходимость в строительстве хотя бы небольшого домика под контору поселка, где можно было бы разместить управляющего, бухгалтера и специалистов — водопроводчика и электрика. Резервные площади под такое здание в поселке были: юго-западная граница с новой территорией Дома отдыха «Минспецмотажстроя». Была даже идея совместного строительства и использования здания конторы с этим Домом отдыха. Пока соседи обсуждали эти возможности, свободная территория поселка быстро превратилась в свалку. Руки к этому приложили как писатели, так и строители-монтажники. Переговоры, в конце концов, зашли в тупик, и Правление кооператива решило обойтись собственными силами. Прежде всего, вывезли несколько грузовиков мусора с пограничного участка, расчистили его, привели в порядок и… пожалели отдать такое замечательное место под общественные нужды. На этот участок быстро нашелся претендент, правда, не писатель, но член Союза композиторов СССР Модест Ефимович Табачников. Он был соавтором сразу нескольких уважаемых поэтов, проживающих в поселке, поэтому больших трудностей со вступлением в кооператив у него не возникло. Константин Симонов (песня «Я помню в Вязьме старый дом»), Семен Кирсанов («У Черного моря»), Владимир Дыховичный («Мишка-Одессит») провели соответствующую работу, Табачников был принят в члены кооператива, но проблема с размещением конторы сохранилась.

К счастью, вдова литературоведа Александра Еголина согласилась передать в аренду под контору свою времянку с небольшим земельным участком за 20 тысяч рублей по старым ценам. По меркам сегодняшнего дня такой альтруизм выглядит невероятным, но для населения поселка того периода ничего удивительного в этом не было. Многие жители были готовы пожертвовать своими благами, своей собственностью в пользу кооператива. Например, Константин Симонов, узнав о том, что в поселке нет места под строительство спортивной площадки, предусмотренной первоначальным проектом, предложил выделить под нее часть своего участка. Его поддержал в этом сосед — Чернышев, только что унаследовавший дачу своей матери — писательницы Марич, также готовый внести свой земельный вклад в благое дело. Правда, из всего этого так ничего и не вышло, но здесь важна идея.

Очень скоро обслуживающий персонал поселка въехал в свое новое пристанище. Времянка была совсем убогой, маленькой и не отапливаемой. В ней была одна комната, кухонька и прихожая. Зимой находиться в ней было невозможно. И тут снова можно удивляться совершенно необыкновенным товарищеским отношениям в поселке. Дачу Еголиной в 1962 году приобрел Дмитрий Жимерин. В первую же зиму после вступления в кооператив Дмитрий Георгиевич разместил управляющего и бухгалтера поселка на теплой веранде своей дачи. Туда потянулся тонкий ручеек жителей кооператива, которые старались вести себя очень деликатно, учитывая, что контора временно находилась на частной территории. Следующим летом времянка, отведенная под контору, была утеплена, в ней поставили печку, и администрация съехала из дачи Жимерина.