Если левиты и их служение — прообраз будущих новозаветных дьяконов, то первосвященник — прообраз епископа: «Ибо они — первосвященники ваши, а пресвитеры ваши — священники, левиты же — нынешние диаконы ваши»[238]. Итак, основное понимание tupos в Дидаскалии — это ветхозаветный прообраз: первосвященник, описанный в связи со скинией свидетельства, обретает свой образ в епископе, пресвитеры — образы священников и дьяконы — образы левитов.
Знакомство автора Дидаскалии с таким значением слова «образ», как части своего рода аллегорического метода толкования позволяет ему дать библейское обоснование дальнейшему чину служителей, а именно, дьякониц: «А диакониссу чтите вы как образ Духа Святого»[239]. В Ветхом Завете говорится об «облаке», посредством которого Бог вел израильтян, в частности, в связи со скинией откровения (скинией собрания), поскольку, когда облако останавливалось, скинию следовало поставить, а когда облако шло дальше, скинию собирали, и израильтяне следовали дальше за облаком. Во время дня это было облако, а ночью оно становилось огнем[240]. Когда скиния была поставлена в первый раз со всем ее содержимым, «покрыло облако скинию собрания, и слава Господня наполнила скинию»[241]. Обычно это облако отождествляют со Святым Духом, когда речь идет о толковании Ветхого Завета в Новом, но здесь облако как Дух обретает свой образ в структуре церковного служения: облако, или Дух стали прообразом дьяконицы. Поэтому служение дьяконицы также оправдано как образ ветхозаветного прообраза.
То же самое толкование прообраза/образа в применении к скинии свидетельства также привело к оправданию и объяснению чина вдов и даже сирот в церкви: «А вдовиц и сирот считайте вы образами жертвенника»[242]. Так скиния свидетельства «по всему была образом церкви», и алтарь для воскурения фимиама становится мистическим предвосхищением вдов и сирот, служение которым должно быть жертвенным подаянием, равным принесению ладана по ветхому соглашению.
Однако автор Дидаскалии вводит также в этот образец типологического толкования и типологию Игнатия, которая ему подходит (так же как и составителю Апостольских постановлений, который включает Дидаскалию в свою работу). Несмотря на попытку Реескемпса показать их последовательность, я сомневаюсь, что типология Игнатия вводится с каким‑либо пониманием ее первоначального значения как автором Дидаскалии, так и Апостольских постановлений, подходящей им только в том случае, если ее можно понять в контексте толкования прообраза и образа.
Епископ внезапно перестает быть образом своего первоначального прообраза — первосвященника и становится, как и у Игнатия, неким образом Бога Отца: «Он обретает место Бога, и чтите его, поскольку как епископ он руководит вами как образ Бога»[243].
Здесь автор явно борется с весьма чуждым ему концептом Игнатия, который он принимает, но не знает наверняка, как истолковать. Епископа следует содержать («чтите его»), как и других представителей клира, и вдов и сирот, но на каких основаниях? Потому что он — первосвященник, но также и потому что он обрел «место Бога». В этом смысле он «руководит вами как tupos Бога». К епископам обращаются такими словами: «Поэтому вы для своих людей — священники и пророки, князья и руководители, и цари как посредники между Богом и его верными»[244]. Итак, епископы на месте Божьем становятся «князьями и руководителями и царями».
Но мы видели, насколько неадекватно это показывает понимание символизма Игнатия, с которым автор Дидаскалии, очевидно, не знает, что делать. Он не видит ни контекста постановки Игнатия в мистериальных культах Малой Азии начала II века, ни значения слова tupos, что, как мы видели, относилось к божественному изображению, которое в процессии нес предводитель культа, сидевший или находвшийся на особом месте, когда он или она возглавлял процессию. У Игнатия, кроме того, не было представления о епископе как о короле или монархе, которое отраженно в Дидаскалии. Церковь не состояла из одного монархического епископа. Скорее она составлялась из гармоничного взаимодействия трех чинов, которые своими действиями и словами создавали образ божественных личностей в евхаристической драме, заново разыгрывающей постановку Отца–епископа, дьякона–Сына, и исполненный Духом апостольский совет — пресвитериат.
Также и автор Дидаскалии будет рассматривать изображение Игнатием пресвитеров как апостольский совет. По словам автора Дидаскалии:. «Пусть пресвитеры как tupos апостолов будут объектом вашей надежды»[245]. Мы находим также описание пресвитеров как «венца церкви», что напоминает нам о «духовном венце пресвитерства вашего» у Игнатия[246]:
Слово «венец» может относиться к кругу мест для пресвитеров вокруг престола епископа, но очевидно, что здесь нет никакой связи с изображением божественных существ, спроецированных с венца или короны языческого священника, ведущего мистериальный культ, как у Игнатия. Пресвитеров здесь не называют образом, или tupos совета апостолов, напоминающим об исполненных Духом апостолах после дуновения Иисуса в день Пятидесятницы Иоанна: Дидаскалия не содержит первоначально концепции Игнатия. Для этого автора значение круга как венца заключается в том, что пресвитеры формируют кольцо или фалангу вокруг епископа, который сидит на месте Христа, так же как апостолы охраняли Христа, окружая его.
Таким образом, теория Реескемпса требует, чтобы у предполагаемого сочинителя, создавшего подделанные семь писем из четырех подлинных, была разработанная типология церкви, взятая из Дидаскалии. Именно такое описание церковного управления в терминах трехчастной иерархии требуется для сочинителя, чтобы превратить четыре подлинных письма в семь поддельных с их добавлениями и утверждениями об иерархии. Но мы видели, что не существует последовательно разработанной модели в Дидаскалии, которую мог бы взять за основу составитель подделки. В Дидаскалии есть две противоречивые типологии, лишь одну из которых автор понимает, так же как и его преемник, включивший это произведение III века в Апостольские постановления IV века. Понятная для него типология — это экзегетический метод выведения образа из ветхозаветного прообраза.
Однако унаследованная им типология церковного управления Игнатия осталась для него неясной. Эта типология, как мы показали была взята из мира языческих мистериальных религий с ее несением изображений в процессии, где руководящий процессией священник становился заместителем бога. Создание божественных образов в христианском смысле было утеряно и автором Дидаскалии, и автором Апостольских постановлений. Оба автора показывают почти постоянно продолжающийся поиск смысла для слова tupos Игнатия везде, где его нельзя понять в контексте экзегетического прообраза/образа[248].
Таким образом, гипотеза Реескемпса о том, что средняя редакция семи писем была создана из четырех подлинных под влиянием Дидаскалии, оказывается несостоятельной.
Роберт Джоли, полагая, что средняя редакция — подделка, тем не менее отклоняет основания Реескемпса для такого вывода[249]. К его работе мы теперь и обращаемся.
3. Роберт Джоли: средняя редакция — полностью псевдоэпиграфическая подделка
Джоли утверждает, что мы не можем рассматривать семь писем Игнатия иначе как полностью литературную подделку, основанную на придуманной истории следования Игнатия в Рим как мученика. Конечно, при этом Джоли должен считать, что составитель средней редакции подправил и Послание к Филиппийцам Поликарпа с добавлением ссылок на Игнатия как на современного ему автора на тех же основаниях, что мы уже отклонили в случае Реескемпса, утверждавшего нечто похожее[250].
Джоли начинает с попыток показать, что следование к мученичеству — это сцена творческой фантазии[251]. Он признает, что путь по северному маршруту через Филадельфию вполне естественен, но отвергает его как доказательство подлинности: сочинитель просто описал в своей подделке то, что было бы естественным, если бы это имело место. Кроме того, Джоли колеблется в оценке мнения, по которому описание свободы Игнатия в пути — серьезный аргумент против подлинности: Павел, который также находился под арестом, мог писать письма и принимать посетителей. Однако Джоли выражает некоторые сомнения в данном случае, когда посещают уже осужденного на растерзание дикими зверями заключенного, который, учитывая способ казни, очевидно не был римским гражданином, поскольку в наказание за преступление римлян обычно обезглавливали. Я уже показывал причины, почему заключенному Игнатию, или Перегрину Протею Лукиана, разрешали относительную свободу: характерными чертами заключения в древности[252] были взятки, для того чтобы посетители могли приходить и уходить, а также обеспечение пищей, позволяющее охранниками сэкономить средства для личных нужд.
Следующее доказательство со стороны Джоли — его утверждение, что гладиаторов на арене не заменяли осужденными заключенными до времени правления Марка Аврелия[253]. Это представление, конечно же, ложно, поскольку Цицерон в I веке до P. X. упоминает об отправке заключенных в Рим для игр[254]. Джоли вполне мог бы ответить, что даже в этом случае Игнатий — только один заключенный, а не группа заключенных, предназначенных пополнить нехватку обученных гладиаторов. Таким образом, нам предлагают верить, что наместник Сирии послал в Рим единственного заключенного, которого должны были бросить на растерзание диким зверям. Игнатий наверняка не был римским гражданином, как Павел. Если бы Игнатий им был, то его не послали бы уже осужденным, но провели бы судебное разбирательство и затем в случае признания виновным казнили.
Проблема здесь заключается в том, что, хотя Игнатий в своей постановке мученической процессии сосредотачивается на себе как единственном человеке, которым должны интересоваться его читатели, из этого не совсем следует, что он был единственным человеком под конвоем. Существует вполне убедительное мнение Дейвиса: если бы наместник Сирии отсутствовал, то его легат не мог бы осудить Игнатия на смерть[255]. И если отъезд Игнатия из Антиохии имел место в описанной мной сложившейся ситуации[256], власти, не имевшие возможности сразу же казнить его, действительно должны были бы действовать быстро, чтобы подальше и как можно скорее отослать заключенного из Антиохии. Поясню. Даже если наместник присутствовал и провел судебное заседание, учитывая борьбу различных группировок внутри антиохийской церкви, трансформировавшуюся в гражданское общество, вряд ли было бы благоразумным казнить Игнатия в Антиохии из‑за опасности возможного общественного возмущения, вызванного этим событием. Куда спокойнее послать Игнатия в Рим, чтобы он умер там на арене.
В действительности утверждения Игнатия в письме к римлянам вполне соответствуют законодательству о казни осужденных преступников через растерзание дикими зверями на арене. В Кодексе Юстиниана читаем:
Это условие отражает позицию Игнатия по отношению к Римской церкви. Игнатий (в отличие от мнения Дейвиса, который считал, что губернатор мог присутствовать) осужден на смерть в Антиохии. Наместник находится под давлением одной из недовольных и потенциально опасных групп, требующей освободить его, и ситуация накаляется. Поэтому наместник посылает Игнатия в Рим, тем самым решив «посоветоваться с императором» по вопросу о пригодности Игнатия для казни на арене во время сражения с дикими зверями. Однако братство осужденного заключенного в Риме продолжает подавать прошения о помиловании.
Но теперь Игнатий умоляет их остановиться, чтобы они не использовали свое влияние для его освобождения. Так он говорит в своем письме:
Далее он проясняет, что именно их слепая любовь и желание организовать его освобождение может лишить его мученичества:
В свете Кодекса Юстиниана ясно, что для них «легко» было бы обеспечить его освобождение согласно общепринятой процедуре подачи прошения об освобождении человека такой категории. Ясно, что это была настолько обычная практика, что она нуждалась в таком запрете со стороны осужденного.
Поэтому, вопреки утверждению Джоли, общие черты событий вокруг Игнатия достаточно совместимы с тем, что мы знаем или можем заключить, происходило с осужденными преступниками, начиная с I века до P. X. и позднее. Поэтому для своего главного доказательства Джоли следует положиться на другие особенности истории, представленной в письмах Игнатия.
В первую очередь Джоли сосредотачивается на заявлении Игнатия о себе как о епископе Антиохии. Игнатий никогда не пишет антиохийской церкви письмо так же, как он написал шести другим. Кроме того, он не называет по имени никого из своей домашней церкви, как он делает в отношении других церквей, что он наверняка бы сделал, если бы этот рассказ был подлинным. Он использует название «Антиохия» только три раза: в других случаях он предпочитает название «Сирия», использованное им приблизительно четырнадцать раз. И действительно, он приказывает, чтобы в Антиохию отправили послов, но не отправляет туда письма. Джоли считает все это подозрительным[259].
Джоли полагает, что сочинитель составил свои поддельные письма до 170 года P. X., когда Лукиан написал о Перегрине Протее, рассказ о котором, по его мнению, отражает поддельные письма. Таким образом, причина, по которой сочинитель не создал письма к антиохийцам, заключается в том, что он боялся своего немедленного разоблачения: церковь Антиохии хорошо знала, что они никогда не получали от Игнатия никаких подобных писем. Такое беспокойство одинаково относится к выбору тех мест, куда были посланы поддельные письма. Настоящий Игнатий не забыл бы написать в Таре и другие главные города. Это, конечно же, аргумент из тишины: Игнатий, возможно, написал в другие города, и он утверждает, что намеревался это сделать. Вот как он говорит римлянам: «Я пишу всем церквам и всем говорю, что добровольно умираю за Бога, если только вы не воспрепятствуете мне»[260]. Это напоминает об общей рассылке писем, упоминаемой также Лукианом Самосатским, когда он говорил, что «Протей разослал письма почти во все именитые города с заветами, увещаниями и законами»[261]
Наше собрание писем, ограниченных узкой областью западной Малой Азии, может быть результатом частных обстоятельств их собрания: последняя возможность собрать некоторые из писем перед его заключительным отправлением из Троады в Рим как прощальное выражение того, чему он учил. Вот как об этом написала Кэролайн Хаммонд Баммел:
Однако Джоли продолжает настаивать, что составитель подделки — житель Смирны, выбравший те районы, в которых вряд ли смогут проверить, что произошло. В Смирне есть запись об Онисиме из Эфеса наряду с Бурром и другими, названными по имени, о Дамасе из Магнезии с Бассом и другими, о Полибии из Тралл и, конечно, Поликарпе, пресвитере в Смирне, написавшем послание филиппийцам, которое составитель подделки дополнил отрывками из «Игнатия». Итак, сочинитель использовал эти имена, чтобы придать правдоподобности своей подделке в церквах, где помнили людей того времени, носящих такие имена. Они, конечно же, не обладали приписанными им чинами епископа, пресвитеров и дьяконов. Он не называет по имени представителей клира ни в Послании к Римлянам, ни в Послании к Филадельфийцам. Скорее всего, это так потому, что он не знал имен людей того времени в этих церквах, и упоминание кого‑либо незнакомого его современникам опять же привело бы к его разоблачению.
Но это не единственное объяснение отсутствия писем, наличие которых мы иначе должны были бы ожидать, или упоминания по имени клириков, где кажется, что это было бы нужно сделать. Полагаю, что более убедительное объяснение следует из моего описания событий вокруг Игнатия. Он предложил переосмысление церковного управления в свете образов и постановки мистериальных культов, как я уже показал[263]. Его окружение и постановка этого окружения были частью программы убеждения, которая не столько отражала существующую церковную структуру и организацию, сколько утверждала, какими они должны быть для достижения мира или согласия (homonoia). Мы вполне можем задаться вопросом, понимали ли эфесяне свою радость, с которой они приветствовали мученика Игнатия, в терминах подражания страдающему Богу посредством (духовных) образов мистериального культа, облаченных в плоть божественных личностей и событий. Но, без сомнения, это заставило их задуматься, походил ли этот радостный энтузиазм на энтузиазм последователей Аттиса, «воспламененных божественной кровью».
Предложение по вопросу, кто такой епископ, так же могло исходить от Игнатия, а не от Онисима, Полибия или Поликарпа, заявляющих по своем прибытии в его процессию: «Я — епископ Эфеса, Тралл или Смирны». Дьяконы, такие как Бурр и Сотион, или пресвитеры, такие как Басс и Аполлоний, без сомнения представили бы себя именно в этих званиях: они существовали и ранее в Малой Азии, как мы видели по свидетельству Пастырских посланий. Но между ними не было никого пресвитера–епископа с литургической функцией, отличающейся от других. Только Игнатий создает такое различие, рассматривая их носителями образов этих различных должностей в христианской мистериальной драме.
[238] С. А. II.26.3 (20–21) — Didasc. (Connolly), p. 87.14.
[239] С. А. П.26.4.6 (40–41) = Didasc. (Connolly), p. 89.2–3.
[240] Исх 40:34–38, Числ 9:15–17.
[241] Исх 40:34.
[242] С. А. II.26.8 (53–54) = Didasc. (Connolly), p. 89.4–5..
[243] Didasc. (Connolly), p. 87.19–89.1.
[244] С. А. II.25.7 (44) = Didasc. (Connolly), p. 80.22–23.
[245] Didasc. (Connolly), p. 89.3–4.
[246] Ignatius, Magn. 13.1.
[248] Для более детального обсуждения см. A. Brent, «The Relationsbetween Ignatius of Antioch and the Didascalia Apostolorum», SecCent 8 (1991), pp. 129–156, а такжеBrent, Ignatius and the Second Sophistic, pp. 30–38.
[249] Joly, Le dossier, pp. 121–127 комментирует книгу Реескемпса в ее первоначальной испанской версии (1977). Я же использовал более поздний английский перевод (1980).
[250] Joly, Le dossier, pp. 18–33; ср. разд. 2 выше. См. также HammondBammel, «Ignatian Problems», pp. 69–71.
[251] Joly, Le dossier, pp. 39–40
[252] См. выше, гл. 3, разд. 2.
[253] Joly, Le dossier, pp. 50–51.
[254] Cicero, Pis. 36(89), cp. Pam. VIII.4.5; cp. HammondBammel, «Ignatian Problems», pp. 78–79; Schoedel, Ignatius, p. 169.
[255] S. L. Davies, «The Predicament of Ignarius of Antioch», VCh 30 (1976), pp. 175–180.
[256] См. выше, гл. 2.
[259] Joly, Le dossier, pp. 41–42.
[260] Ignatius, Дот. 4.1.
[261] Lucian, Peregr, см. выше, гл. В, разд. 2.
[263] См. выше, гл. 4.