Мы также видели парадокс в языческом использовании изображений, которые несут в процессии. Возглавляющий процессию agonothete через ношение бога делал возможным физическое присутствие бога во главе его процессии. Здесь мы видим, что, исполняя роли Отца, Сына и исполненного Духом апостольского совета и таким образом создавая их духовные образы, епископ, дьяконы, и пресвитеры создают их мистическое присутствие. Однако послы, которые привели процессию из Александрии или несли изображения божеств в форме монет с надписью homonoia также представляли свои общины, мистическими представителями которых были боги и богини этих городов.
Игнатий выражает этот парадокс также в своем описании трех чинов, особенно епископа. Указав в предыдущей цитате траллийцам три образа, порожденные тремя чинами, Игнатий продолжает:
Итак, обозначив епископа как носителя образа их Бога Отца в хоре, для которого он их созвал, Игнатий теперь утверждает, что видел образец их общей жизни в их епископе Полибии. Точно так же он говорит магнезийцам:
Нам здесь напоминают об agonothete процессии Демосфена и «рельефных лицах» (prosopa ektupa), которые он нес или носил на своей короне. Здесь мы также обнаруживаем греческое слово prosopa во множественном числе, используемое в отношении божественных изображений Аполлона и Траяна — божественных представителей общей жизни всего города и его единства в пределах имперского целого. Это слово может также означать «личность» и даже стало термином, используемым в отношении «трех личностей», не в одном головном уборе богини как в случае Капитолийской триады, но божественности христианской Троицы. Кроме этого, его могли также использовать в отношении масок актеров, какие использовались в дионисийском мистериальном представлении Помпеана.
В этой сцене из письма Игнатия к магнезийцам, он явно имеет в виду такой фон. Дамас из Магнезии и его пресвитеры Басс и Аполлоний, сопровождаемые дьяконом Сотионом, прибыли наподобие александрийских послов, неся образы божественных существ, представляющих объединенную жизнь их общин. Они несут их не в форме изображений из дерева, камня или металла, но, как актеры в масках, духовно в своей плоти они разыгрывают представление, евхаристическую драму, выражающую объединенную жизнь их христианских общин в процессе искупления. В евхаристии они достигают союза с Богом, потому что только там, где есть епископ с пресвитерами и дьяконами, играющими свои роли, постановка искупления может иметь место. Они — «превосходные», поскольку предстают в своих ролях как «образ» (tupos) нетления, открывая тем, кто присоединяется к ним в драме, как они преображаются. Именно здесь они снова переживают, как Отец–епископ посылает Сына–дьякона, который снова возвращается от людей к Отцу–епископу, с исполненным Духом советом апостолов, обеспечивающих бесконечное продолжение утра воскресного дня и собрания в горнице, с ее событием дуновения и смешения плоти и Духа.
Вследствие того, что они, как послы, носят образы Отца, Сына и Духа не в евхаристии, а в процессии Игнатия, они могут теперь быть объединенными образами своих общин. Поэтому Игнатий скажет траллийцам: «Приветствую вас из Смирны, вместе с находящимися при мне церквами Божьими, которые утешили меня во всем, телесно и духовно»[199]. Надо отметить, что «церкви» здесь появляются во множественном числе, а не просто церковь Смирны, которая «находится со мной». Эти церкви не присутствуют с ним буквально, как если бы все члены этих общин находились в Смирне. Игнатий имеет в виду, что они мистически присутствуют в представителях своего клира, присоединившихся к его процессии.
По утверждению Игнатия, он видит объединенную личность всей церковной общины в епископе, представленную посетившим его Полибием из Тралл:
Заметьте, что он не просто увидел доброе отношение к себе. Игнатий утверждает, что был переполнен общей с Полибием радостью, от которой у него было некое видение, где он мистически увидел в Полибии «все общество».
Он может видеть в епископе собрание всей церкви, потому что таким образом объединенная, она совершает мистериальное представление, создающее союз с Божеством, божественной жизнью Отца и Сына в их единстве. Вот как он говорит о эфесском епископе Полибии:
Переведенное в этой цитате как «близость» греческое слово (sunetheia) означает также «половые сношения», что, по–видимому, объясняет, почему Игнатий старается подчеркнуть его духовную природу: «не по человеческой близости, а по духу». Таким образом, только в духовном смысле можно быть «соединенными» так же, как церковь — с Иисусом Христом и Иисус Христос — с Отцом.
Псевдонимичное новозаветное Послание к Эфесянам, носящее имя Павла, вероятно, написано одним из членов Эфесской церкви. Он говорит об отношении между Христом и церковью, как о «великой тайне» и также использует аналогию брачного союза, чтобы объяснить соединение Христа с церковью. Он цитирует книгу Бытие, где сказано: «Потому оставит человек отца своего и мать свою и прилепится к жене своей; и будут одна плоть»[203]. Игнатий говорит о подобном опыте, в котором через трехчастное управление происходит мистический союз, подобный соединению мужчины и женщины. Однако Игнатий может увидеть в личности епископа объединенную личность целой общины в союзе с ним.
Так что именно в этом смысле Игнатий может говорить о мистическом присутствии этих церквей в посетивших его представителях их клира. Находясь в Смирне, Игнатий высказывает свои соображения римлянам относительно его мученической процессии:
Так официальные посланники становились церквами, представленными в них через образы, которые они несут, так же как несущие изображения и предводительствующие процессией послы считались самими божественными предводителями, потому что послы держали в руках или носили на головном уборе их изображения.
Таким образом, вы увидели, что для Игнатия евхаристическая драма разыгрывалась не для того, чтобы убедить внешних, наподобие постановки истории искупления в евангелизационных целях, и не настолько для того, чтобы научить верующих, насколько — чтобы преобразить их как участников этой драмы. Но мы также видели, что ношение изображений, согласно Филострату, не должно было просто позволить странствующему пророку, такому как Александр Лукиана, основать культ, или, как в случае с Игнатием, реформировать существующий посредством нового управления и самопонимания. Такие tupoi также носили или надевали с целью придания им апотропической функции, то есть, чтобы отогнать злых духов[205]. Игнатий также имеет представление об этой функции. Если бы его спросили, почему нужно чаще собираться как ekklesia, достигая союза с Божеством, то он ответил бы, что через это клерикальные tupoi, или образы, выполняя назначенные им роли в мистериаль- ной постановке, сотрясают космические силы. Вот как он говорит эфесянам:
Итак, мистериальная драма, то есть евхаристия, совершается епископом как agonothete, одетым в божественный образ и сопровождаемым пресвитерами и дьяконами. Эти служители сравниваются также с носителями священных образов и предметов в процессии и исполняют апотропическую функцию: нося их духовно на своей плоти или представляя их в своих литургических действиях, духовенство потрясало tupoi, как если бы это было перед лицом космических сил, чтобы свергнуть их: «низлагаются силы сатаны и согласием (homonoia) вашей веры разрушаются гибельные его дела».
Следовательно, евхаристическая драма в совершении союза с Божеством выполняет апотропическую функцию изгнания смерти и тления. Именно здесь мы проникаем в самое сердце христианских тайн, какими их представлял Игнатий Антиохийский. Он объявляет эти тайны эфесянам следующими словами:
Образы духовенства, надетые на плоть tupoi Отца, Сына и Духа как епископа, дьяконов, и пресвитеров, совершающих мистериальную драму, христианскую евхаристию, совершают апотропическое действие: они реализуют эсхатологическую надежду через свое апотропическое изображение божественных существ, которые разрушают «древнее царство» и расторгают «всякую магию» в «обновлении вечной жизни»[208].
Таким образом, у Игнатия было видение ekklesia, воссозданного наподобие мистериального культа, где достигается как союз с божественным, так и согласие или homonoia между различными общинами и внутри общин, носящих общее имя христиан. Так евхаристия как мистериальная постановка преодолела бы разделение церкви в Антиохии Сирийской и везде, где такие разделения были отражены в церковной жизни Малой Азии. Кроме того, в постановке мученической процессии раскрылось отдельное убедительное красноречие для реализации понимания Игнатием жизни и богословия церквей Малой Азии, к которым он обратился в своих письмах.
Но как они первоначально ответили на его радикальную секуляризацию церковного управления в понятиях языческих обществ его эллинистических современников? Как и почему они пришли к соглашению с радикальным предложением Игнатия?
Ключевой фигурой в нашем ответе на этот вопрос будет Поликарп, как мы увидим это и в его письме к филиппийцам, и в письме Игнатия к нему лично. Но прежде, чем мы обоснуем свой ответ, нам следует сначала решить вопрос с недавними нападками на подлинность средней редакции и роль Поликарпа в первоначальном сборе литературного корпуса Игнатия. Как мы увидим, Послание к Филиппийцам Поликарпа и его целостность представляют собой центральный предмет обсуждения подлинности средней редакции.
5. Нападки на подлинность писем Игнатия в наше время
Работавшие независимо друг от друга Лайтфут и Цан, пришли к согласию по письмам Игнатия в конце XIX столетия, и их выводы не оспаривались до второй половины XX столетия. Оба эти автора более или менее согласились на общих основаниях, что существовало семь подлинных писем епископа–мученика Игнатия, который жил и умер во время правления Траяна, как об этом свидетельствовал Евсевий. Поначалу все считали, что это решение проблемы с письмами Игнатия успешно завершило продолжающийся спор по поводу подлинности средней редакции, текст которой успешно восстановили Ашер и Восс. В этой главе мы исследуем некоторые недавние нападки на подлинность средней редакции, авторы которых пытались оспорить заключение Лайтфута–Цана.
Рассмотрим пять из этих критических выступлений, относящихся к последним нескольким десятилетиям. Вот эти скептики.
1. Рейнад Вайенборг (1969) утверждал, что средняя редакция — это в действительности сокращенная форма пространной редакции. Поскольку в пространной редакции упоминается дата Рождества, ее следует датировать после Хронографа 354 года P. X., иначе известного как Либеринский список. Таким образом, и пространную редакцию, и извлеченную из нее среднюю редакцию, следует считать подделками, приписанными Игнатию как мученику времени правления Траяна[209].
2. Джозеф Реескемпс (1977) в противоположность Вайенборгу занимает позицию подавляющего большинства, представленную еще Ашером и Воссом, что средняя редакция предшествовала пространной редакции, и последняя предполагает первую, измененную и дополненную. Но шесть из писем средней редакции (исключая Послание к Римлянам), наряду с Посланием к Филиппийцам Поликарпа, принадлежат позднейшим сочинителям на основе четырех первоначальных писем мученика по имени Игнатий. Цель этого сочинителя становится понятной из его дополнения всех отрывков, защищающих трехчастную иерархию епископа, пресвитеров и дьяконов[210].
3. Роберт Джоли (1979) отвергает теорию Реескемпса, что эти семь писем основаны на оригинале. Он утверждает, что все семь — подделки, однако сочинитель добавил отрывки относительно писем Игнатия и посещения им Поликарпа, описанного в Послании к Филиппийцам Поликарпа. Такую же позицию занимает Реескемпс относительно подделки, составленной на основе первоначальных четырех писем, которые не содержали ссылки на Поликарпа, никогда в действительности не встречавшего Игнатия. Цель составителя подделки заключалась в том, чтобы оправдать сосредоточенную на епископе иерархию, появившуюся только в конце II века[211].
4. Томас Лехнер (1999) следует за общим подходом Хюбнера и Винсента (см. следующий параграф), но уделяет особое внимание богословию Игнатия как ответу на позднее вален- тинианство и размышление об зонах. Поскольку позднее валентинианство развивается после мученичества Поликарпа (155 P. X.), а взгляды Игнатия относительно епископов предполагают списки преемственности Егезиппа и Иринея, составленные после 165 P. X., то письма, считавшиеся наследием раннего мученика, на самом деле — подделки. И опять же более поздний сочинитель намеренно исказил Послание к Филиппийцам Поликарпа, чтобы обеспечить фиктивное подтверждение своего обмана[212].
5. Рейнхард Хюбнер и Маркус Винсент (1999), утверждают вслед за Джоли, что письма — подделки и что сочинитель намеренно исказил Послание к Филиппийцам Поликарпа. Вдобавок к утверждению о более позднем развитии епископской иерархии они придают особое значение богословию Игнатия против ересей конца II века. Игнатий отражает богословие Мелитона Сардийского и Ноэта из Смирны, отвергавшее четкое различие ипостасей в Божестве против последователей Валентина, отстаивавших тезис о существовании тридцати трех личностей, которых они назвали «зонами» или «эманациями». Далее Винсент утверждает, что описание Игнатием воскресения Христа направлено против особой формы позднего развития ереси Маркиона, где тело Христа после воскресения считалось проявлением бестелесного духа и не было подлинным телом из плоти и крови (докетизм), даже при том, что таковым оно было прежде[213].
Каждое из этих представлений уже не раз было критически рассмотрено, и я не могу здесь уделить исчерпывающее внимание каждому взгляду[214]. Я просто добавлю еще некоторые детали и упрощенный критический комментарий.
1. Вайенборг и приоритет пространной редакции
[199] Ignatius, Trail 12.1
[203] Еф 5:30–32, ср. Быт 24:24 и Ignatius, Pol 5.1.
[205] См. выше прим. 16 и соответствующий текст.
[208] См. A. Brent, «Ignatius and Polycarp: The Transformation of New Testament Traditions in the Context of Mystery Cults», в A. F. Gregory and С. M. Tuckett (eds), Trajectories through the New Testament and the Apostolic Fathers (Oxford: Oxford University Press, 2005), pp. 325–349.
[209] R. Weijenborg, Les lettres d’Ignace d’Antioche: Étude de critique littéraire et de théologie (Leiden: E. J. Brill, 1969)
[210] J. Rius‑Camps, The Four Authentic Letters of Ignatius the Martyr, Orientalia Christiana Analecta 213 (Rome: Pontificium Institutum Orientalium Studiorum, 1980).
[211] R. Joly, Le dossier d’Ignace d’Antioche, Université Libre deBruxelles: Faculté de Philosophie et Lettres 69 (Brussels: Éditions de l’Université, 1979).
[212] Т. Lechner, Ignatius adversus Valentinianos? Chronologische und theologiegeschichtliche Studien zu denBriefen des Ignatius van Antiochien, VChSup 47 (Leiden, 1999).
[213] R. Hübner, «Thesen zur Echtheit und Datierung der siebenBriefe des Ignatius von Antiochien», ZAC1 (1997), pp. 42–70 и Der Paradox Eine: Antignostischer Monarchiansimus im zweitenJahrhundert. Mit einemBeitrag von Markus Vinzent, VChSup 50 (Leiden: 1999).
[214] C. P. HammondBammel, «Ignatian Problems», JThS 33 (1982), pp. 62–97; M. J. Edwards, «Ignatius and the Second Century: An Answer to R. Hübner», ZAC 2 (1998), pp. 214–226; E. Ferguson, review of Lechner., Church History Ignatius adversus Valentinianos? 71 (2002), pp. 169–170; A. Lindemann, «Antwort auf die “Thesen zur Echtheit und Datierung der siebenBriefe des Ignatius von Antiochien”», ZAC 1 (1997), pp. 185–194.