Шедел готов перевести aionesздесь словом «эманации», а не словом «века» как раннюю и зачаточную форму гностицизма[308]. Однако, на первый взгляд, такое прочтение выглядит странным и натянутым. Если в выражении «князь этого века» слово aion переводится в смысле «настоящего века», тогда следующее за этим выражение aiones лучше переводить как «будущие века».
Верно, что Игнатий ссылается на злые небесные силы, о которых, по его утверждению, у него есть тайное знание. Не один только князь настоящего века, а скорее многие небесные силы с интересом наблюдали за страданиями Христа на кресте:
И в так называемом «гимне звезде» в письме к эфесянам Игнатий описывает небесные силы как сотрясаемые и потревоженные, когда сияет звезда, что внешне похоже на гностический миф, в котором, по описанию Иринея, потревожены зоны:
Но даже если бы это было так, то, как я уже сказал, это необязательно должно отражать время после 165 года P. X., поскольку, согласно Логану, сердцевина сифианского мифа, включающего рассуждения об зонах, восходит по крайней мере к 120–м годам.
Допустим, Игнатий пишет эфесянам, которые были христианской общиной, обладавшей в это время псевдонимичным письмом Павла к эфесянам, находящимся в Новом Завете среди подлинных писем Павла. Допустим, Шедел перечисляет в своем индексе не менее девятнадцати ссылок или намеков на Послание к Ефесянам Псевдо–Павла[311]. Допустим, как он утверждает, предисловие Игнатия к своему письму составлено по модели письма «Павла»[312]. И в письме Псевдо–Павла мы также находим ссылки на зоны, которые только с искажением можно перевести как «эманации космических сил», а не «века». Но мы уже видели, что так же как и у Игнатия этот термин не относится к зонам однозначно во временном смысле этого слова.
Псевдо–Павел ссылается на «этот век (aion)» в противоположность «веку (aion) будущему»[313]. Подобно Игнатию, говорящему об archon, или «князе этого века», он также говорит о эфесянах как о ходивших в прошлом «как свойственно нынешнему веку (aion), миру сему, по воле князя (archon), господствующего в воздухе»[314]. Здесь, похоже, что эон — имя злого небесного существа, как и слово archon, характерно используемое в литературе этого периода в отношении правителя мира. Христос освободил верующего от настоящего века, или даже эона, или правителя мира, так же как у Игнатия свет звезды потряс древний порядок, так что он стал распадаться. Церковь у Псевдо–Павла — это
В этом произведении 80–х или 90–х годов P. X. вполне можно было бы прочитать слово aion или aiones как обращение к небесным существам в том же смысле, в котором Лехнер предлагает прочитать это слово у Игнатия, так что в итоге использование такого термина не подразумевает датировку писем серединой или концом II века.
Однако следует признать, что и у Псевдо–Павла, и у Игнатия, это слово используется достаточно гибко. Эта гибкость — последствие того, что слово эон относится и к веку, и к личному духу, управляющему этим веком. Конечно, Псевдо–Павел считает, что «план, образец, или домостроительство (oikonomia)» явлен «для осуществления полноты времен (aiones)», где ссылка ясно относится не к правителям всего сущего[317]. Церковь — ранее не раскрытая тайна, и раскрывается она между первым и вторым пришествием Христа. Таков же смысл Игнатия, хотя и развитый в соответствии с его пониманием церковного управления.
Ниспровержение правителя этого века объявлено в «гимне звезде» у Игнатия[318]. Эти три «тайны, о которых следовало кричать», после вековой Божьей тишины уже ожидались в Послании к Ефесянам из Нового Завета. Псевдо–Павел говорил, «чтобы теперь поведана была чрез церковь началам и властям на небесах многообразная премудрость Божья».
Однако церковное управление в Послании к Ефесянам Псевдо- Павла, кажется, напоминает управление в Дидахе до Игнатия со своими «апостолами, пророками, евангелистами, пастырями и учителями» и без какого‑либо председательствующего епископа, пресвитеров или дьяконов, как это предложит Игнатий[319]. Поэтому для Псевдо–Павла слова «через церковь» означали «через коллективное харизматическое служение». Но для Игнатия именно церковь с трехчастным управлением свергает космические власти и противостоит им:
Как мы видели, епископ, пресвитеры и дьяконы по аналогии с их языческими двойниками из мистериальных культов были для Игнатия носителями на себе образов Бога Отца, исполненного Духом совета апостолов и служащего Сына[321]. Когда община собирается «как церковь» для евхаристии, те, кто выполняют роли божественных представителей в драме спасения, потрясали своими духовными изображениями (или tupoi) как космическими властями, которые они таким образом свергают. Также изображения, которые они одевали или духовно носили на своей плоти, играли апотропиче- скую функцию: у них есть власть сдерживать демонические силы[322]. Таким образом, Игнатий прививает языческое представление об апотропической функции tupoi на традиционное христианское эсхатологическое ожидание конца событий. Поэтому Игнатий может утверждать, что его новое церковное управление исполняет программу Псевдо–Павла в последние два десятилетия I века так, что она не была связана с поздним валентинианством. Тогда божественный план был ранее скрытой тайной, а теперь — показан «через церковь».
Таким образом, мы видим, что доводы Лехнера нежизнеспособны.
Теперь в заключение рассмотрим нападки Хюбнера и Винсента на подлинность средней редакции и то, что они могут добавить к доводам Лехнера, в других отношениях ими поддержанным.
5. Хюбнер и Винсент: монархианство Игнатия и докетизм Маркиона
Хюбнер считает, что среднюю редакцию следует датировать концом II века, потому что ее богословие отражает монархианство Ноэта из Смирны, направленное против валентиниан. Монархианство — это представление о том, что не существует различия ипостасей Троицы; монархиане обвиняли своих противников, верящих в такое различие, в «дитеизме» или вере в двух богов[323]. Их противники — три- нитарии в зачаточной форме — обвиняли их в свою очередь в представлении о том, что Отец пострадал на Голгофе, хотя Ноэт (165 P. X.) утверждал скорее, что Отец пострадал на Голгофе в Сыне, а не как Сын.
Если смотреть поверхностно, то у Игнатия можно было бы найти поддержку такого представления, когда он говорит о эфеся- нах как о «воспламененных божественной кровью» или упрашивает римлян: «Дайте мне быть подражателем страданий Бога моего»[324]. Автор пространной редакции, несомненно, посчитал эти высказывания монархианством и должным образом изменил их, придав им соответствующую тринитарную форму. Но я уже оспаривал этот взгляд, утверждая, что их первоначальный контекст никогда не был монархианским. Епископ, носящий образ (tupos) Отца, носит также образ страдающего Бога, когда он сам подражает страданию Христа. Кроме того, картина эфесян, таким образом воспламененных, взята из языческих мистериальных культов, таких как культ Аттиса, и членовредительства их священников, а не из какого‑либо внутреннего церковного спора относительно природы Троицы.
Хюбнер во многом полагается на использование парадокса мо- нархиан в ответе валентинианству. Ключевые тексты в этом отношении — несколько утверждений Игнатия, которые последнее время представляют в таком виде, как если бы они были вероисповедными формулами:
С этого момента Хюбнер стремится показать, что такие парадоксы были характерны для монархианства, которое началось с
Ноэта из Смирны, повлиявшего в середине II века на Мелитона Сар- дийского, из чьих слов развились утверждения Псевдо–Игнатия[326]. Его метод состоит полностью из литературного анализа, посредством которого он утверждает, что показал, какой текст был предшествующим и который последующим. Поскольку текст Мелитона Сардийского — скорее размышление, чем вероисповедание, Хюбнер смотрит на Ноэта из Смирны как на создателя парадоксальных эпитетов, описывающих тайну одного Бога в двух формах. Мелитон и Ноэт говорят о Боге, Отце и Сыне как о парадоксе в таких терминах, как невидимый и видимый, непостижимый и постижимый, бесстрастный (не способный пострадать) и страдающий[327]. Парадоксальные антитезы использовались для того, чтобы отрицать утверждения гностиков о существовании земного Иисуса и небесного, духовного искупителя, оба из которых отличались от единого Отца: искупитель и был единством[328]. Лехнер, ученик Хюбнера, чьи нападки на подлинность переписки Игнатия я рассматривал в предыдущем разделе, полагался на представление Хюбнера и развивал его.
Я не считаю версию Хюбнера более убедительной, чем версию его ученика[329]. Как мы уже видели, Лехнер в своем сомнительном доводе полагался на возможность поместить письма Игнатия в контекст развития позднего валентинианства. В дополнение к этому, как мы показали, Хюбнер предложил поместить парадоксальные вероисповедные утверждения средней редакции в позднее монархианство, представители которого возражали против множества божественных личностей и приводили доводы против такого множества посредством защиты, покоящейся на парадоксе. Но это был не единственный доступный исторический контекст для таких утверждений. В языческой риторике Второй софистики также использовались антитетические доказательства[330]. Поэтому возможно, что христологические представления Мелитона Сардийского развились не в результате зависимости от взглядов Ноэта, а из общего экзегетического метода сопоставления образов с ветхозаветными прообразами, который можно расценивать как характерный для общей богословской культуры Малой Азии.
Кроме того, в новозаветных Пастырских посланиях Псевдо- Павла мы находим подобные вероисповедные антитезы, например: Велика тайна благочестия:
Или:
Мы не можем — ввиду широкого употребления Пастырских посланий в Послании к Филиппийцам Поликарпа, подлинность которого не оспаривалась, — предположительно датировать эти письма временем после мученичества Поликарпа (156 P. X.)[333].
Кроме этого, Хюбнер считает, что определенные термины из антитез Игнатия, которые отражают апофатическое богословие, утверждающее, что неизвестного Бога можно постигать только через отрицательные понятия (via negativa), также указывают на более позднее происхождение средней редакции. Например, Игнатий пишет Поликарпу:
Но с такими терминами, как achronos, aoratos, apselaphetos, и apathes, как и в случае с предыдущим использованием Игнатием слова agennetos (нерожденного) в противоположность gennetos (рожденному), можно часто встретиться в ранней литературе. В качестве примера мы можем взять труды Филона, еврейского автора, объясняющего иудейскую ветхозаветную мысль в терминах греческой философии и жившего в начале I века от Рождества Христова, с которым он был почти современником. Филон также использует отрицательные термины, взятые из языческой философии, чтобы описать сущность Бога[335]. И я утверждал в своих предыдущих главах, что письма Игнатия следует читать на фоне распространенной языческой религиозной культуры.
Здесь мы снова встречаем использование отрицательных терминов в попытках найти согласие с тайной Бога в Пастырских посланиях (хотя, надо признать, не до такой степени, как у Игнатия) приблизительно двадцать–тридцать лет (80–90 P. X.) до традиционной датировки временем Траяна.
Псевдо–Павел говорит здесь о «нетленном (aphthartos), невидимом (aoratos), едином Боге»[336]. Мы также читаем о «Господе господствующих, едином, имеющем бессмертие (athanasia), обитающем во свете неприступном (aprositos), Которого не видел никто из людей и увидеть не может»[337], что также показывает знакомство с формами мысли апофатического богословия.
Маркус Винсент сделал одно заключительное дополнение к аргументу Хюбнера в дополнительной главе к книге последнего[338].
Он говорит о зависимости Игнатия от Проповеди Петра, зависящей в свою очередь от Евангелия Луки, особенно в том, что касается отверждения докетизма. Докетизм был ранней ересью, в которой утверждали, что страдания Христа были только кажущимися, и подвергается частым нападкам в средней редакции:
Игнатий хочет сказать, что его представление себя как изображения, или tupos страдающего Бога было бы ложью. Он бы представлял физические страдания, которых, возможно, никогда и не было, потому что они только казались. Винсент основывает свою точку' зрения на следующем отрывке из Послания к Смирнянам:
[308] Schoedel, Ignatius, p. 87.
[311] Schoedel, Ignatius, p. 291.
[312] Schoedel, Ignatius, pp. 37–39
[313] Еф 1:21.
[314] Еф 2:2 (Кос)
[317] Еф 1:10 (Кас).
[318] См. также выше, гл. 4 прим. 48 и 49 и эта глава, прим. 95,96 и соответствующий текст.
[319] См. выше, гл. 2, разд. 4..
[321] См. выше, гл. 4.
[322] Другие примеры см. в Philostratus, VA V.20 иBrent, Ignatius and the Second Sophistic, pp. 207–224.
[323] См. Ps. — Hippolytus, Ref /Х.12.16–19 иBrent, Hippolytus, pp. 210–211.
[324] Ignatius, Eph. 1.1 и Rom. 6.3.
[326] Вероисповедание Ноэта см. в Ps. — Hippolytus, Ref. IX. 10.10–12 и Х.27.2, а также в Hübner, Der Paradox Eine, pp. 48 и сл. сравнение с Мелитоном Сардийским см. в Hübner, DerParadoxEine, pp. 16 и сл., 20 и сл.
[327] Hübner, Der Paradox Eine, pp. 78–87, где он также цитирует Irenaeus, Adv. Haer. III.16.6.
[328] Hübner, Der Paradox Eine, pp. 124–125.
[329] Подробности см. в моей рецензии на Hübner, «Der Paradox Eine», в JEH 5 (2002), pp. 114–117.
[330] Cm. Schoedel, Ignatius, pp. 8–9, 39, 61.
[333] Polycarp, Phil 4.1 (1 Тим 6:7, 10); 5.2 (1 Тим 3:8–13); 5.2 (2 Тим 2:12); 9.2 (2 Тим 4:10); 11.2 (1 Тим 3:5).
[335] См. P. Borgen, К. Fulgseth and R. Skarsten, The Philo Index (Leiden, Boston and Cologne: E. J. Brill and W. B. Eerdrnans, 2000), p. 37: aoratos:, p. 38: apathes:, p. 62: achronos. Хотя Филон не использует слово agennetos в значении «нерожденный», он использует почти идентичный термин agenetos, означающий «несотворенный»: см. р. 3.
[336] 1 Тим 1:17 (Кае), ср. также с aphthartos в Philo Index, p. 60
[337] 1 Тим 6:15, 16 (Кос).
[338] Hübner, Der Paradox Eine, pp. 241–286.