Однако главная проблема тезиса Винсента в том, что докетизм — самая старая христианская ересь и что невозможно различить ее ранние и поздние формы, как того требует его аргумент.
В сцене из Евангелия от Марка, где Иисус идет по воде, мы находим некоторые черты, подходящие для толкования с позиций докетизма. Иисус идет по воде, и это предполагает, что он — призрачное существо (phantasma), а не существо из плоти и крови. Иисус же уверяет учеников, что это — Он[341]. Исходя из того, что слова Иисуса в Евангелиях отобраны и сформированы с учетом современной им цели во время написания внутри христианских общин I века, следует сделать вывод, что в тех общинах уже возникали докетические утверждения: запомнившиеся слова и дела Иисуса отобраны и сформированы с учетом таких антидокетических настроений.
С учетом Евангелия от Матфея - евангелия церкви самого Игнатия в Антиохии Сирийский — следует сделать важное дополнение.
Следовало показать, что ходить по воде мог любой человек из плоти и крови, пока у него есть вера. Петр поначалу выходит из лодки и идет к Иисусу по воде, но ему не хватает веры, и он начинает тонуть[342]. Таким образом, любая попытка использовать эту ситуацию для утверждения об эфирном, небесном составе тела Христа, терпит неудачу.
Послания св. Иоанна, появившиеся в Малой Азии в конце I века, свидетельствуют о процветающем докетизме, своим постоянным осуждением любого, кто не «исповедует Иисуса Христа, пришедшего во плоти»[343]. В отрывках, где не стоит вопрос об интерполяции, Поликарп цитирует такие тексты против докетов своего времени[344]. Согласно Евангелию от Луки воскресший Христос ест в присутствии учеников в сцене, которая, кажется, создана такой антидокетической полемикой:
Очевидно, что цель избрания этого повествования автором Евангелия также состоит в том, чтобы опровергнуть достаточно ясное утверждение.
Докетизм был ересью, которая процветала еще до традиционной даты появления средней редакции. Поэтому Винсенту следовало показать, что Игнатий использует здесь Проповедь Петра, где в свою очередь использовался этот текст Луки и что ее датировка означает невозможность поддержать мнение о существовании средней редакции до смерти Поликарпа. Это, конечно же, можно оспорить, хотя здесь для этого недостаточно места. Вполне возможно, что Игнатий, в случае традиционной датировки, мог процитировать независимую традицию, позже включенную в Проповедь Петра или в Евангелие от Петра.
Достаточно будет сказать, что тезис Винсента покоится на дополнительном утверждении, а именно, что цитирование Игнатием этих слов определенно отражает особый вид докетизма — утверждение, что Христос обладал призрачным телом только после воскресения. Кроме того, ему следовало показать, что эта особая форма докетизма не существовала прежде или даже в то же самое время, что и традиционная дата появления средней редакции. Поэтому, согласно Винсенту, такой по–воскресный докетизм был характерен для учения Маркиона, а потому средняя редакция должна быть подделкой, составленной уже после Маркиона[346]. Когда Игнатий записывает слова воскресшего Иисуса, не просто говорящего, как у Луки, «дух плоти и костей не имеет, как видите у Меня», но «я не бестелесный дух (daimonion asomaton), он отвергает маркионитское представление, что воскресшее тело Иисуса было бестелесным в отличие от его земного тела перед распятием.
Но желание опровергнуть такой по–воскресный докетизм можно точно также найти в определенных отрывках Евангелия св. Иоанна. Кроме того, практически невозможно датировать это Евангелие серединой или концом II века. Конечно, некоторые исследователи видели элементы докетизма в четвертом Евангелии, несмотря на его утверждение, что «Слово стало плотью»[347]. По представлению докетов, Иисус плакал у гробницы Лазаря не потому, что он был из плоти и крови: у призрака, лишенного подлинной человеческое природы, не могло быть слез. Скорее его слезы были слезами горя божественного существа, вошедшего в непосредственную близость со злой или несовершенной материей. Поэтому Иисус плакал у гробницы Лазаря не от того, что он любил его — недоразумение, рожденное человеческим непониманием — но потому что Логос в плоти оплакивал непонимание людьми его истиннои природы и происхождения .
Именно в четвертом Евангелии хождение по воде, столь близкое для ложного толкования докетов и нуждающееся в исправлении другими евангелистами, более всего кажется докетическим:
Заметьте в данном случае, что идущий по воде человек не предлагает никаких доказательств, что он — из плоти и крови. Он даже не входит в лодку, потому что внезапно они оказались у берега.
Свидетельствует ли это о более раннем, докетическом пласте текста четвертого Евангелия, переработанном автором с тем, чтобы удалить часть его значения? Был ли их страх вызван чем‑то, что можно было описать как призрак (phantasma), изначально присутствовавший в тексте? Кроме того, согласно четвертому Евангелию воскресший Иисус является Фоме в следующей сцене:
Вспомните наш принцип критики редакции, что текст следует объяснять на фоне записавшей его общины, а значение текста — в свете проблем внутри той общины, объясняющих выбор материала. Упор на физическое описание воскресшего тела Христа ясно направлен против представления о том, что тело воскресения было призраком или phantasma, не имеющим в плоти и крови. Шнеле, изучивший общий докетический фон к четвертому Евангелию, говорит относительно этого отрывка:
Таким образом, мы можем найти в четвертом Евангелии ответ именно на повоскресный докетизм. Поэтому утверждение, что вопрос о теле Иисуса после воскресения возникает только во второй половине II века, не может быть доказательством: четвертое Евангелие нельзя отнести к столь позднему периоду ввиду его более раннего цитирования.
Тезис Хюбнера можно подтвердить только в том случае, если мы сможем датировать Пастырские послания после 160 года P. X., не говоря уже о Деяниях Апостолов, где показана подобная обстановка, и также письмах Иоанна. Наличие повоскресного докетизма, как мы видели, уходит корнями в традицию Иоанна. Поэтому неверно было бы полагать, что до Маркиона и Валентина не существовало марки- онитства и валентинианства в зачаточной форме, которые могли бы стать объектом нападок Игнатия в начале II века. Кроме того, и Филон, и Пастырские послания свидетельствуют об использовании отрицательных терминов, выражающих божественные свойства.
Я часто указывал на то, что в письмах Игнатия нет представления о монархическом епископате и что более поздние авторы не поняли его богословие церковного управления. Священникам и дьяконам не предписывают повиноваться их епископу, но они составляют трехчастное управление, как в позднейшем концепте Троицы, на основе взаимного уважения и сотрудничества друг с другом в Богоподобной гармонии, и этому управлению должны подчиниться миряне. В отличие от представления Иринея или даже Климента Римского епископ — не преемник апостолов, a tupos Бога Отца, как дьякон — Иисуса Христа, а пресвитерский круг в евхаристии — исполненных Духом апостолов. Эти понятия связаны с языческими религиозными терминами в эпиграфических надписях, где некоторые из них относятся к культу императора.
Если бы письма Игнатия происходили из последней четверти II века, они намного больше походили бы на пространную редакцию и, конечно, без тринитарных исправлений. Нам следовало бы также ожидать в них цитаты из произведений Юстина Мученика, канонических евангелий, посланий и из Ветхого Завета.
По этим и многим другим причинам мы утверждали, что недавние нападки на подлинность средней редакции — несостоятельны.
Но, как мы часто указывали, остается фундаментальная проблема относительно Игнатия и церковного управления, засвидетельствованная в Послании к Филиппийцам Поликарпа, и к этой проблеме мы теперь, наконец, обращаемся.
6. Игнатий и Поликарп
И Лайтфут и Цан полагались в своей защите подлинности средней редакции на некоторые особенности текста Послания к Филиппийцам Поликарпа, свободного, по их мнению, от вставок. Каждый из авторов, рассмотренных нами в предыдущей главе, строил свои возражения в отношении подлинности средней редакции на отрицании свидетельства Послания к Филиппийцам Поликарпа в его существующей форме о собрании корпуса писем Игнатия. Все авторы считают, что отрывки, свидетельствующие о проходящей через Филиппы мученической процессии, и распоряжение собрать письма епископа–мученика Игнатия, возглавлявшего эту процессию, — поддельные дополнения. Поэтому рассмотрим достоверность существующего текста Поликарпа как свидетельство процесса собирания писем средней редакции в корпус писем Игнатия.
1. Собрание корпуса писем Игнатия Поликарпом
Почему Игнатий написал только пяти церквам в Малой Азии и шестое письмо — в Рим? Сочинитель подделки, добавивший к пространной редакции такие псевдонимичные работы, как письма христианам Тарса, Филипп и Антиохии, хорошо знал о существовании важных христианских центров, которым Игнатий не писал. Конечно, если бы письма были подлинными, как заявляли критики до Лайтфута, то в нашем распоряжении было бы намного больше, чем просто шесть писем, в том числе и другим епископам, кроме Поликарпа.
Ответ на этот резонный вопрос можно найти в письме Поликарпа филиппийцам. Игнатий действительно упоминает другие письма, которые он планирует написать. Он говорил о своем втором письме к эфесянам, как пишет им в первом:
Его условие для написания этого письма следующее: Бог должен уверить его в видении, что «все вы до единого, без исключения по благодати Божьей соединены… так что повинуйтесь епископу и пресвитерству»[352]. Домостроительство, о котором он собирался им рассказать, связано с христианскими тайнами, уже отчасти изложенными, в частности «три тайны, о которых следовало кричать»[353]. Поэтому он желает, чтобы они собрались как мистериальный культ под руководством трехчастной иерархии, духовно отражающей собой божественные tupoi, для дальнейшего объяснения с его стороны. Он нуждается в божественном откровении ему, поскольку пишет в момент отправления из Смирны в Троаду, а затем — в Рим, и потому просто человеческий контакт с ним как заключенным с этого времени становился все более и более трудным.
Такое написание писем в качестве возвещения постановки его мученичества было существенным для цели Игнатия как человека, «предназначенного к единению»[354]. Достижение его цели требовало как можно большего числа писем, но ясно, что его возможности для этого были строго ограничены. Поэтому он пишет Поликарпу из Троады:
Игнатий оглядывается назад на Антиохию Сирийскую, в которую отправили послов, как мы уже видели[356]. Он хочет, чтобы Поликарп обратился с письмами к другим церквам, находящимся ближе к Антиохии, чем Филадельфия, в которую он только и сумел написать. Письма, посланные Поликарпом в ответ на это распоряжение, не сохранились, за исключением Послания к Филиппийцам, которое, как мы увидим, может показать их общее настроение. Однако из сохранившегося письма Поликарпа, если оно не было искажено вставками, ясно видно его желание удостовериться в том, что у него были копии писем, написанных Игнатием:
Писали мне вы и Игнатий, что, если кто от нас отправится в Сирию, доставил бы он туда и письма от вас. Это я исполню, когда найду благоприятный случай, — или сам, или чрез того, кого отправлю, чтоб он был послом и с вашей стороны также. Послания Игнатия, присланные им к нам, и другие, сколько их есть у нас,… приложены при этом самом послании нашем…. Что вы узнаете верного о самом Игнатии и его спутниках, — сообщите нам[357].
Таким образом, собрание сохранившихся писем Игнатия стало результатом предпринятого Поликарпом дела, о котором он здесь заявляет.
Поликарп утверждал, что в его распоряжении было Послание к Смирнянам и письмо к нему лично, написанное из Троады. Поскольку Послание к Филадельфийцам также было написано из Троады и его нес посланник, доставивший первые два письма через Смирну, вполне объяснимо, как копия этого письма пополнила собрание Поликарпа. Письма к эфесянам, траллийцам и магнезийцам были написаны из Смирны, так что это тоже дает понять, откуда они появились в собрании Поликарпа: либо он попросил копии писем у Игнатия, либо же предполагаемый епископ–мученик оставил ему свои бумаги, потому что расценивал его подобным себе епископом.
[341] Мк 6:48–51.
[342] Мф 14:28–33.
[343] 1 Ин 2:22; 4.2–3, 2 Ин 7.
[344] Polycarp, Phil 7.1.
[346] See Hübner, Der Paradox Eine, pp. 260–270.
[347] 136 See U. Schnelle, Antidocetic Christology and the Gospel of John: An Investigation of the Place of the Fourth Gospel in theJohannine School, trans. L. M. Maloney (Minneapolis: Fortress Press, 1992).
[352] Ignatius, Eph. 20.2.
[353] Ignatius, Eph. 19.1; см. также выше, гл. 5, прим. 96 и 99 и соответствующий текст.
[354] Ignatius, Phld. 8.1.
[356] См. выше, гл. 3, разд. 2.
[357] Polycarp, Phil 13.1–2.