Игнатий Антиохийский. Епископ–мученик и происхождение епископата: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Если пространную редакцию (при утверждении, что средняя редакция является ее сокращенной формой) датировать после 360 года P. X., как считает Вайенборг, то как нам следует объяснить более ранние цитаты у Иринея, Оригена и Евсевия?

Цитаты Евсевия, которые по утверждению Вайенборга в определенных случаях напоминают первичную форму пространной редакции, доставляют ему наибольшую трудность. Он не задается вопросом, могли ли бы эти примеры происходить от более ранней версии средней редакции, претерпевшей позже вмешательство переписчика, не затронувшего рукописи пространной редакции. В этом случае автор пространной редакции просто добавил бы, а рукописная традиция сохранила бы то, что представляло лучшую версию первоначального содержания средней редакции. Но его аргумент можно поддержать только утверждением, что Церковная история Евсевия — подделка, произведенная после 360 года P. X. В конце концов Евсевий цитирует целый отрывок из письма Игнатия к римлянам (глава 5) в варианте средней редакции[215].

У авторов II века, таких как Мелитон Сардийский (160 P. X.), Фе- офил Антиохийский (180 P. X.), Климент Александрийский (190 P. X.) и других[216] существует множество аллюзий на работы Игнатия. Однако решительный критик всегда может отклонить их как совпадение, что и делает Вайенборг, или как основания для более поздней литературной подделки. Ириней (175–90 P. X.), не упоминая имени Игнатия, ссылается на «одного из наших мучеников» и цитирует его: «Я пшеница Божья: пусть измелют меня зубы зверей, чтобы я стал чистым хлебом»[217]. Было бы неправдоподобным предположить, что Ириней не думал об имени Игнатия или тексте из его письма к римлянам, а сочинитель просто вставил бы одинокую цитату неизвестного мученика в свою подделку IV века.

Однако имя Игнатия приводит Ориген (253 P. X.) в связи с цитатами из письма Игнатия к римлянам и эфесянам. В своей Беседе на Песнь Песней Ориген говорит:

Кроме того, в своей Беседе на Евангелие от Луки, Ориген утверждает:

Вайенборг допускает существование первичной версии высказываний Игнатия, но утверждает, что такая версия — не пространная редакция и не ее предполагаемое сокращение в виде средней редакции. Интересно, что он не ищет поддержки в точке зрения, согласно которой ссылки на имя Игнатия и другие детали, выделенные курсивом в этих цитатах, — более поздние дополнения под влиянием Псевдо–Евсевия в латинских переводах трудов Оригена, где, помимо также относящихся ко времени после Евсевия греческих фрагментов, эти работы только и сохранились. Мы рассмотрим эту точку зрения более обстоятельно, когда будем говорить о взгляде Лехнера, поддержанном таким аргументом (разд. 5 см. ниже).

В настоящий момент сделаю только одно последнее замечание. Мы утверждали, что Лукиан Самосатский свидетельствует об Игнатии в своем описании Перегрина Протея. Тезис Вайенборга требует обратного перестроения этого: сочинитель IV века использовал описание Перегрина, чтобы построить свой фиктивный труд о мученике из прошлого. И действительно, Вайенборг предлагает считать Евагрия Антиохийского или круг его друзей ответственными за первоначальную подделку[220]. Именно на основании описания Лукианом Перегрина первоначально возникла идея корпуса писем мученика по имени Игнатий: до настоящего времени его имя просто связывали с несколькими высказываниями, подобными тем немногим, что записаны у Оригена.

Как бы ни были тверды другие критики в своем мнении о поддельном характере писем Игнатия, они не последовали по пути Вайенборга ни в общем направлении, ни в том, что касается Лукиана: все они убеждены, что Лукиан составлял свой рассказ после прочтения писем Игнатия, и поэтому время Лукиана — ясный указатель наиболее поздней даты их составления или terminus ante quem. Полагаю, что эта литературная зависимость, первоначально вдохновленная Лайтфутом, повела критиков по ложному следу. Сатира Лукиана основана скорее не на литературных персонажах, а на действительных шарлатанах из плоти и крови и фактического опыта встречи его и его читателей с такими людьми. Даже его саркастические описания божественных персонажей из греческих трагедий, похоже, не следуют за каким‑нибудь литературным текстом этих произведений, но основаны на запомнившихся словах актеров в посвященных им представлениях[221]. Лукиан не обращался к кругу читателей, обсуждающих литературу с книгами в руках.

Поэтому, когда Лукиан описывает Перегрина–Игнатия как предводителя процессии (thiasarches) или официальное лицо, имеющее право собирать sunodos культа (sunagoges), он описывает не сами письма Игнатия, а видимые результаты этих писем. В терминах Игнатия Лукиан понимает реакцию христианских общин на эти письма, которые так изменили их общую жизнь. Он видел переносящих письма Игнатия божественных послов и гонцов, создававших в этих общинах новые фундаментальные законы ассоциации. Услышав сообщение от божественных послов об Игнатии как о theophoros духовного образа его страдающего бога, в своей сатире Лукиан в насмешку называет их вестниками мертвых (nekrangeloi) и гонцами преисподней (nerterodromoi). Эти комментарии не настолько близки к тексту, чтобы рассматривать их как достоверные свидетельства того, что Лукиан действительно читал письма Игнатия; скорее они — реакция на ситуацию, произведенную этими текстами. Они — соответствующая интерпретация того, как циничные зрители, а не просто читатели, смотрели на произведенные этими письмами события.

Поэтому Лукиан не мог, как думает Вайенборг, вдохновить ни Евагрия, ни круг его друзей на создание подделки средней редакции IV столетия: отношение между Игнатием и Лукианом не носит литературного характера.

Однако рассмотрим и другие доводы о поддельности в письмах Игнатия.

2. Реескемпс: средняя редакция как поддельное дополнение для утверждения иерархии

По мнению Реескемпса, единственно подлинное письмо мученика Игнатия, наверняка вышедшее из‑под его пера, — это письмо к римлянам. Поскольку это письмо имеет свою, отдельную от сохранившихся шести других писем рукописную традицию, он предполагает, что оно избежало вмешательства составителя подделки, так как оно, по всей видимости, не было ему доступно в первоначальном корпусе писем в Смирне. Вскоре после смерти Поликарпа составитель подделки взял три подлинных доступных ему письма мученика Игнатия — к эфесянам, магнезийцам и траллийцам. На материале первых двух, наряду с некоторыми собственными дополнениями, он создал полностью поддельные письма к филадельфийцам, смирнянам и Поликарпу. Затем он поместил свои вставки в первоначальные версии писем к эфесянам, магнезийцам и траллийцам, оригинальный материал которых он нигде больше не использовал.

К поддельным следует относить те отрывки, в которых защищается церковное управление, сосредоточенное на единоправном епископе с пресвитерским советом и дьяконами. Таким образом, создатель подделки ответственен за наложение иерархической структуры на первоначально в большей степени эгалитарное церковное управление. Поликарп никогда не встречал Игнатия лично, и все ссылки на него в Послании к Филиппийцам Поликарпа — результат подделки. Единственная подлинная ссылка на Игнатия — это упоминание о мученике прошлого:

Умоляю всех вас повиноваться слову правды и оказывать всякое терпение, как вы видели это своими глазами не только в блаженном Игнатии, Зосиме и Руфе, но и в других из вас, и в самом Павле, и прочих апостолах. Будьте уверены, что все они не просто состязались, но в вере и правде, и пребывают в подобающем им месте у Господа, с которым и страдали[222].

Однако эту цитату только с большой натяжкой можно так истолковать. Реескемпс настаивает, что выражение «как вы видели это своими глазами» не означает буквально, что они были свидетелями «всякого терпения» Игнатия. Он утверждает, что

Поэтому он заключает, что (а) «считаются выдающимися мучениками других общин позднеапостольского времени»[223].

Но такое заключение не следует из сказанного. Эти слова можно в равной степени понять и в том смысле, что они видят теперь то же, что их предшественники видели в прошлом. Кроме того, по словам Реескемпса этот отрывок показывает Игнатия как уже прошедшего мученичество, на основании чего он говорит, что этот отрывок расходится с появляющимся позже в письме Поликарпа свидетельством, которое подразумевает, что Игнатий был все еще жив, поскольку Поликарп утверждает, что Игнатий написал письмо совместно с филиппийцами, говоря о нем в настоящем времени, то есть как о все еще живом[224]. Реескемпс также вспоминает старое утверждение, что сохранившаяся латинская версия точно перевела безвременную греческую фразу как «Игнатий и те, что сейчас с ним», а не просто «Игнатий и его спутники», таким образом не показывая, живы ли они или мертвы.

В действительности слова Поликарпа относительно того, был ли Игнатий уже замучен, неоднозначны в обоих отрывках. Он говорит не об «исповедании» Игнатия или «мученичестве», а о его «всяком терпении», что может относиться к нему и живому, и уже умершему. Кроме этого, важно понять эффект, произведенный хорошо поставленной процессией Игнатия, где, как мы уже видели, в качестве «носителя священных предметов» (hagiophoros) в христианской мистериальной процессии он потрясает цепями и утверждает, что уже носит в своей плоти изображение, или tupos страдающего Бога Отца, кровью которого эфесяне «воспламенились»[225]. Он «связан узами, достойными Бога»[226]. Игнатий считает, что в своей борьбе с охранниками, которых он сравнивает с «десятью леопардами», он уже начал сражение с дикими зверями на арене: «На пути из Сирии в Рим, на суше и на море, ночью и днем я уже борюсь со зверями, будучи связан с десятью леопардами, то есть с отрядом воинов»[227]. Уже поэтому он видит свое будущее мученичество в процессе осуществления. Конечно, Поликарп несколько неуверенно (как я покажу позже) высказывается здесь и пытается поймать настроение процессии Игнатия, проходящей через Смирну, когда тот приветствует свое окружение как «подражателей истинной любви», тогда как Реескемпс приписывает этот отрывок сочинителю подделки. Это подражание (mimesis) из христианской мистерии воспроизводит образ страдающего Бога, увиденного в том, кого уже рассматривают как мученика.

Итак, мы видим, что не существует никакой требуемой по теории позднейшей вставки сочинителя подлинной несогласованности между этими отрывками и показанным нами эллинистическим контекстом. Но даже если бы мое объяснение предполагаемого несоответствия между различными частями Послания к Филиппийцам Поликарпа (подразумевающее живого и умершего Игнатия) не считалось удовлетворительным, то это не обязательно узаконило бы тезис о позднейшей вставке. Достаточно известна попытка Харрисона показать, что современное Послание к Филиппийцам представляет два подлинных письма Поликарпа: одно написанное раннее, когда он был жив, и другое — по окончании его мученичества[228].

Таким образом, представление Реескемпса об Игнатии как о мученике позднеапостольского периода, которого Поликарп никогда не встречал лично, кажется весьма сомнительным. Для этого ему нужно было поместить написание Игнатием своих четырех подлинных писем между 80 и 100 годами P. X. Он пытается обосновать это на сомнительных суждениях, что Ириней передал истинную историю об основании Эфесской церкви Павлом, но что апостол Иоанн оставался в Эфесе вплоть до времени Траяна[229]. Допуская, что апостол Иоанн только прибыл в Эфес в поздние годы своей жизни, Реескемпс затем утверждает, что мученик Игнатий написал свои четыре письма в неопределенное время до этого, поскольку он упоминает только Павла, а не Иоанна в письме к эфесянам. Однако это вызывает серьезные сомнения, особенно в свете спорного утверждения Иринея об апостоле Иоанне и его отношениях с Поликарпом[230].

Реескемпс полагает, что четыре подлинных письма Игнатия, которые он таким образом восстановил, показывают церковную организацию позднеапостольского периода. Здесь еще не было иерархии единоправного епископа с пресвитерами и дьяконами, полностью управляющими поместными общинами. Скорее апостолы и те, кого с ними связывают, наподобие Игнатия поначалу и позднее — Поликарпа, были епископами с полномочиями управления некоторым числом общин, широко рассеянных по провинциям. Согласно Иринею, по собственному переводу Реескемпса:

Так Реескемпс приходит к сравнению Поликарпа как руководителя провинции Азии, находящегося пресвитером в Смирне, с утверждением Игнатия в письме к римлянам — единственном письме, не засоренном, по его мнению, вставками позднейшего сочинителя — о себе как о руководителе или епископе провинции Сирия, хотя и находящегося в Антиохии[232]. Общины этих обширных провинций обладали собственными духовными дарами, которыми они пользовались в пределах общего управления, не ограниченного местной иерархией. Но есть ли у нас серьезные основания считать, что в конце I века существовали многочисленные христианские общины, организованные в таком широком масштабе? Разве не имело бы смысла епископов Смирны и Антиохии также называть епископами провинций Азии и Сирии, потому что было немного христианских общин, кроме этих, и еще меньше таких, которые принял бы любую форму епископального управления?

Однако очевидно, что аргумент Реескемпса в данном случае опирается на рассказ Иринея о Поликарпе и апостоле Иоанне, который очень сомнителен, и, будучи оспоренным, бросает вызов всему основанию раннего церковного управления посредством епископов до учреждения иерархии. Должен заметить, что, по моему представлению, заключение Реескемпса отражает в гораздо большей степени церковные заботы следования Второму Ватиканскому собору по вопросу об апостольстве мирян и тому подобному, чем убедительную реконструкцию истории конца I века.

Усилия Реескемпса представить авторство этих семи писем как расширение подделкой в III веке первоначальных четырех писем — еще более проблематично. Пребывание апостола Иоанна в Эфесе становится одной из главных опор его построения о первичной, неклерикальной форме епископата, и на этом сомнительном, по моему мнению, суждении он утверждает, что Ириней также разделял подобное представление о должности епископа. А потому написание подделанных вставок и дополнения, что привело к появлению семи писем из четырех, должно было иметь место после Иринея.

Далее Реескемпс сосредотачивает свое внимание на, возможно, сирийском произведении Апостольская дидаскалия (Didascalia Apostolorum)[233], датированном примерно 250 годом P. X., как обеспечении исторического фона для создания поддельных семи писем средней редакции. Он утверждает, что сочинитель средней редакции, усвоив образы этого документа, зависит от него. Посмотрим, что это были за образы.

Мы видели, как Игнатий обращается к трем чинам: епископа, пресвитеров и дьяконов как предстоятелей, создающих образы, или tupoi. В одном из этих ключевых отрывков в данном случае, а именно, Magn. 6.1, согласно одной группе манускриптов, сказано: «председательствует на месте»[234]. Нужно, однако, подчеркнуть, что в других отрывках сохранилось выражение «как образ» или, «чтобы создать образ»[235].

В свете такого прочтения Реескемпс утверждает, что Дидаскалш ссылается на место, где епископ сидит в церкви и где он также проецирует образ Бога Отца. Хорошо сформированная и общая типология была разбита и отрывочно использовалась предполагаемым сочинителем средней редакции. Однако в свете предыдущих глав этой книги ничто не может быть более далеким от истины, чем это.

Когда в Дидаскалш используется термин tupos, он обозначает прообраз из Ветхого Завета, воплощение которого как образа должно произойти в Новом Завете и в жизни церкви нового соглашения: «Ныне же левиты народу вашему — вы епископы, служащие священной скинии, святой кафолической церкви»[236]. Очевидно, что слова автора Дидаскалии III века требуют, чтобы мы прочитали ветхозаветные отрывки, относящиеся к скинии в пустыне, этому переносному святилищу, которое носили до того, как был построен храм Соломона. Ветхий Завет в подробностях описывает эту скинию и то, как следует посредством первосвященника, священников и левитов как ее законных служителей[237] организовать культовое поклонение внутри ее. Как и в Послании к Евреям в Новом Завете, автор Дидаскалии предлагает нам интерпретировать то, что мы читаем о скинии свидетельства и о ее культе как мистическое предзнаменование событий Нового Завета, которые еще только должны были произойти.

Поэтому он утверждает, что скиния свидетельства «по всему была образом церкви», когда он говорит, что дьяконы должны питаться за счет церкви: «как ели левиты, служившие скинии свидетельства, которая по всему была образом церкви».

[215] Eusebius, Н. Е. III.36.7–9; ср. Weijenborg, Les lettres d’Ignace, pp. 395–396.

[216] См. полный список и тексты в J. В. Lightfoot, The Apostolic Fathers (London: Macmillan,

[217] 1890), II. 1, pp. 141–145.

[220] Weijenborg, Les lettres d’Ignace, pp. 398–401.

[221] A. Brent, Ignatius of Antioch and the Second Sophistic, STAC 36 (Tiibingen: Mohr Siebeck, 2006), pp. 183–207.

[222] Polycarp, Phil 9.1–2, ср. Rius‑Camps, The Four Authentic Letters, pp. 87–88.

[223] Rius‑Camps, The Four Authentic Letters, p. 88 (курсив Реескемпса).

[224] Polycarp, Phil 13.1. Курсивом выделен перевод вспомогательного глагола в настоящем времени, на котором у автора поставлен акцент.

[225] Ignatius, Eph. 11.1; 9.2, см. выше, гл. 4 прим. 22 соответствующий текст

[226] Ignatius, Smym. 11.1; см. также Brent, Ignatius and the Second Sophistic, pp. 137–139,180–183.

[227] Ignatius, Rom. 5.1

[228] P. N. Harrison, Polycarp’s Two Epistles to the Philippians (Cambridge: Cambridge University Press, 1936)

[229] Irenaeus, AduHaer. III.3–4, Eusebius, H. E. 111.23.

[230] Rius‑Camps, The Four Authentic Letters, pp. 144–145.

[232] Ignatius, Rom. 2.2, cp. Rius‑Camps, The Four Authentic Letters, p. 84.

[233] Впоследствии это произведение III века полностью вошло в состав Апостольских постановлений (IV‑V век), где занимает первые шесть книг.

[234] Rius‑Camps, The Four Authentic Letters, pp. 225–226; см. такжеBrent, Ignatius and the Second Sophistic, pp. 25–27, p. 38 для обсуждения и идентификации этих манускриптов.

[235] Ignatius, Trail 3.1, Magn. 6.2.

[236] С. А. II.25.7 (39–41) = Didasc. (Connolly), p. 80.19–21.

[237] Как это записано в Исх 19; 25–40, и в Числ 18.