Берег тут же пропал. Ночь и туман сомкнулись вокруг.
Павел устроился позади будки на чурбане и курил. Тяжелели, наливались сыростью лицо и одежда.
Туман стоял стеной. Катер, казалось, буксовал, не в силах выбраться из нее.
Плыли долго, а острова все не было.
Павел вздрогнул, когда катер на повороте нагнуло. Поднялся, выглядывая берег, но берега не было.
— Долго что-то, — насторожился Воронцов. — Где мы? Почему так долго? Остров, что ли, потеряли? А?
— Найдем, — без уверенности ответил Галкин.
Петруха, задремавший у рубки, встрепенулся.
— Туманчик-то! — удивился он и стал хлопать себя по бокам и груди руками, надеясь согреться, но бросил, достал из кармана початую бутылку, хлебнул из горлышка.
— Прекрати нареза́ться! — через плечо буркнул Воронцов.
Петруха обиделся.
— Я, может, и пьяница… Но чтобы… Извини-подвинься, товарищ Воронцов, Борис Андреич. Я себя соблюдаю… Потому как не имею права…
Павел перешел к Галкину, встал у руля.
— Доверни вправо.
Довернули. Проплыли еще. Матёры не было.
Ночь и туман окутывали все вокруг так, что не было видно под бортами воды.
— Глуши, — приказал Павел.
Галкин поднялся и заглушил двигатель.
— Долго мы еще будем тут возиться? — спросил Воронцов.
Павел прислушался у борта, надеясь поймать хоть какой-нибудь звук или знак, но лишь едва слышно всхлипывала вода у борта. Он взял чурбан, на котором сидел, кинул за борт.
Глухо плеснуло — и все.
— Утро ведь скоро. Вы что, понимаете или не понимаете? — наседал Воронцов.
— Не ори! — осадил Галкин. — Тут тебе не собрание. Привыкли, понимаешь, на собраниях…
— Тут, Борис Андреич, вода… И туман, — хихикнул Петруха.
И Воронцов, как ни странно, умолк. Отошел. Сел спиной к рубке, рядом с Петрухой. Помолчали. Толкнул Петруху плечом.
— Кричи.
— Че — кричи? — не понял тот.
— Что хочешь, хоть караул.
— Че я, бешеный?! — ответил Петруха.