…Из тумана, как сквозь пелену, проступало темное пятно. Оно росло, приближалось, стало обретать очертания.
— Гляди! — прошептал Коляня.
Листвень!
Дарья сразу узнала его.
Знакомо шелестел могучими ветвями. Сквозь пелену казался невредимым, вечным, живым.
У Дарьи перехватило дыхание. Вот оно что… Покуда он для меня живой, значит, и я жива…
Пораженная, она вбирала в себя нахлынувшее на нее новое чувство, новое знание… Не-ет, это не кладбищенская истина, что нашептывали ей мертвые. То, что открылось ей, включало и их память, и то лучшее, от чего трепетало ее сердце смолоду, и то неизведанное, что сейчас, в этот миг, вошло в нее и наполнило великой радостью… Господи, нет конца обновлению, и каждый жив своей жизнью, и каждый по-своему ее творит и благословен тем будет и вечен! Она прожила свою жизнь, чего ж роптать на детей? Пусть и они живут свою. Только бы помнили, откуда они, — только бы…
…Откуда-то, будто споднизу, донесся слабый, едва угадывающий шум мотора.
Коляня инстинктивно прижался к ней.
— Вот и ладно, — вздохнула Дарья. — Это за тобой… Иди, зови всех.
— А ты?
— Куда я денусь? Здесь я буду… Иди…
— Я боюсь.
— У тебя че в руках-то?
— А-а, — догадался Коляня и засвистел.
Коляня уходил, и тонкая свирель прокладывала ему дорогу.
Напоследок он все ж оглянулся.
А Дарья была благодарна ему.
Не забыл, — значит, помнит.
Она удалялась от него, в пелене тумана сливаясь с деревом, пока не растворилась в его очертаниях совсем.
…Кинулся к борту, будто толкнул кто:
— Ма-ать!.. Ма-а-ать!..
И тогда из бездонной мглы долетел к нему звук. Бесхитростный, щемяще знакомый.
Катер.
Он замер и тотчас узнал его. Звук свирели вошел в него, ударил в сердце, растаял, исчез.
Павел ждал. Впился взглядом, до рези в глазах.