— Не знаю. А вроде кто-то со мной седня рядом был. Спрашивал. А я с ним говорила.
— Царица небесная! Об чем спрашивал-то?
— Все смутное, тяжелое. И не сказать об чем. С ума, видно, схожу. Скорей бы уж, че ли!..
Помолчали.
— …А мне все иной раз кажется, — сказала бабка Татьяна, — будто я уже разок жила, а нынче по второму разу живу.
— Оно, может, и потеперь не ты живешь, — сказала Дарья.
— Кто же?
— Другой кто. А тебя обманули. — И, помолчав, тихо добавила: — Я про себя, прости господи, не возьмусь сказать, что это я жила. Сильно много со мной не сходится.
— А-а, вот они где!..
Он двора показались Павел с бригадиром пожегщиков.
— …А мы тут по избам шарим, ищем их!
Старухи тревожно переглянулись. Почуяли, с чем пришли они, уж очень бодро говорил Павел:
— Все, бабы, кончай в земле копаться, картошки нарыли досыта. Завтра с утра отгоняем личный скот, а в вечер последняя баржа отходит. Так что готовьтесь!
И знали и готовились к этому часу, но сознание отказывалось воспринимать это.
С последней надежной глянули на Дарью.
И хоть невозможно ей было, все же сказала:
— Дай нам день еще…
— Хватит! — не глядя на мать, отрезал Павел. — Два раза откладывал, хватит.
— Паша!
— Развели тут скворешник! — продолжал он, будто не слыша ее. — Чтоб завтра к вечеру ни одной души здесь не было! Ясно?!
— Пашенька!
— Ну, что?! Что?! — не выдержал наконец Павел. И встретился с таким отчаянным, изумленным взглядом матери…
…что ему стало не по себе.
Она смотрела на него, будто впервые видела своего сына и не узнавала его.
— Ниче… — только губами прошептала. — Ниче…
Павел отвел от матери глаза, покосился на остальных и пошел прочь со двора. И вдруг остановился — перед ним у изгороди стояла Настасья. В черном платке, с узелком в руках. Глядела жалобно и виновато.
Все замерли. Павел чертыхнулся.
Губы у Насти задрожали.
— А Егор-то, Егор…
— Че — Егор? — спросил наконец Павел.