Воронцов открыл ящик, достал бумагу, через стол показал Павлу.
— Твоя подпись?
— Моя.
— Иди, исполняй, что тут тобою подписано. Понял?
Павел потупился.
— Иди, — мирно повторил Воронцов. — У меня отчетность спешная, извини… — Снова уткнулся в бумаги.
Павел поглядел на эту крупную спокойную голову и вдруг…
…с силой ударил кулаком об стол.
— А у меня душа! Живая! Понял?!..
Воронцов вздохнул.
Отложил в сторону отчетность. Поднял лицо на Павла. И Павел, будто впервые, увидел, как безмерно утомлен, вымотан этот человек неисчислимым количеством хлопот и забот по переселению.
— Что ж, Павел Мироныч, давай поговорим.
Воронцов потер ладонями лицо, сгоняя с него усталость.
— Только сперва ответь на вопрос. Начистоту. Идет?
— Ну?..
— Скажи мне, ГЭС надо строить?
— Наверное, надо.
— Наверное или надо? — не отступал Воронцов.
Павел помолчал. И вдруг взорвался:
— Не знаю!.. Ты вот сам попробуй, собственный дом, где родился!..
— А ты знаешь, где я родился? — спокойно перебил его Воронцов.
Павел молчал.
Воронцов не спускал с него глаз.
— В селе Подбродное. Два года назад его снесли. И знаешь, кому это пришлось делать? Мне. Так что я уже пробовал…
Помолчали.
— В том-то и дело, Пинегин, что мы этих людей не с одного берега на другой перевозим, а из прошлого в будущее эвакуируем… И себя заодно. Между прочим. А это, конечно, обязывает.
— Дак болит…
— А когда это человеку новое легко, без боли, давалось?! А?! Молчишь?
— Дак через сотню лет это новое опять же старым станет, — усмехнулся Павел.
— Так это ж диалектика жизни! Понимать надо! — Воронцов даже встал, говорил возбужденно. — Это и есть прогресс! Еще сорок лет назад ты сам был счастлив, когда сел за баранку полуторки! А посади на нее твоего Андрея сегодня — не поедет! Ему «КамАЗ» теперь давай, как минимум! Не о себе уже, о них думать надо.