Рядом с катера перегружали на грузовик с увязанным корнем яблоню.
У ларька на пристани издали увидел Петруху.
Невольно поискал глазами Андрея.
Петруха тут же подал голос:
— Привет начальству! Не побрезгуйте с нами.
— Андрея не видел?
— Сам ищу. Бутылку мне должен.
— С чего это?
— Да так… Секрет. — И, криво улыбаясь, добавил: — Растравил он, падла, меня… Ну, ниче, еще свидимся.
Попутный мотоциклист подбросил Павла до поссовета.
— Павел Мироныч, не проси, не пущу! (За кадром.)
Павел потоптался у двери кабинета. Хотел уж уйти, и вдруг рванул дверь. Воронцов сидел за столом и даже не поднял головы от бумаг. На запоздалый вопрос: «Разрешите?» — ответил:
— Садись.
Павел присел на краешек стула.
За спиной Воронцова вдоль всей стены виднелось панно с двумя рубриками: «Вчера» и «Завтра».
Фотографии старых домов, дворов, снесенных уже и только предполагаемых к сносу, темных, просевших, запущенных, были в первой рубрике. А во второй — красовались новые поселки, сверкающие чистотой и яркостью красок, и, наконец, сама ГЭС — мощный красавец водопад.
Павел снял, повертел в руках кепку. Посмотрел на лобастую, угнутую над бумагами голову.
Вздохнул.
— Чего у тебя? — спросил Воронцов, продолжая писать.
Павел вздохнул еще раз и не ответил.
— Ну?! — повторил Воронцов.
Павел выпустил из груди воздух. Неожиданно сказал:
— Поговорить надо. Борис Андреевич.
— Заболел, что ли? — спросил Воронцов.
— Не могу я, — сказал Павел. — Освободите от бригадирства. Слесарем в гараж пойду. За руль, рядовым сяду. Освободите.
Воронцов бросил писать. Поднял глаза, в упор поглядел на Павла.
— А кто эвакуацией будет заниматься?
— Назначьте другого. Не могу я. Не могу…