И вновь — закружила, как овца, по двору. Искала что-то безнадежно потерянное, что и отыскать-то уже, как прожитую жизнь, невозможно. И все приговаривала:
— Да где же оно, господи, где?
И вдруг, обернувшись, увидела…
…Дарью. Та жалостливо глядела от ворот на Настасью и, видно, наблюдала за ней давно.
— Дарья? Ты че там?..
И вдруг задрожала губой. Прислонилась лицом к столбу навеса. Заплакала в голос:
— Да это че теперь будет-то? Че? Я от вас еду? Зачем?..
Перестала так же внезапно. Утерла глаза рукавом. Пригласила:
— Ты заходи, заходи!.. Егора — жалко. Все плачет Егор-то, все плачет, — и умолкла.
Возвратился Егор.
Пришли проститься старухи: Татьяна, Катерина, Сима с Колькой. Забежал Павел. Оглядел двор.
— Что, дядя Егор, собрался?
Егор только отмахнулся.
— Самовар-то берешь? — спросила Сима.
Все поглядели на самовар, начищенный, празднично сияющий возле порога.
— Не задавит, — сказала Настасья. — Сама, на руках понесу. А заворачивать из дому нельзя, в лодке уж заверну.
— Пошто нельзя-то?
— Чтоб видел, куда ворочаться. Примета такая, — сказала Настасья.
— Нам теперь ни одна примета не подойдет…
Умолкли.
— Ладно, поехали! — Егор двинулся к воротам.
Растерянно потоптавшись, Настя подняла самовар, глянула на открытую дверь, снова поставила его на землю.
Начала, торопясь, не попадая ключом в замок, запирать дверь. Замкнула. Закричала Егору:
— Егор!
Тот, выкатывая с Павлом тележку, запнулся:
— Чего?
— Ключ-то куды?
— В Ангару кинь…
Егор сплюнул под ноги. И, больше уже не задерживаясь, поворотился в заулок. Настасья, жалко скосив лицо, глядела ему вслед.
— Дай сюды, — сказала Дарья и, зажав в кулаке ключ, добавила: — Заходить буду, доглядывать.