Все поглядели на Дарью.
Хозяйка дома участия в разговоре не принимала, но все сказанное за столом невольно относилось к ней. Лицо ее было усталым. Беспокойная ночь саднила ее, хоть виду старалась не подавать.
— Чего спорить-то? Всем вам до смерти по три пердинки осталось, — сказала Вера Носарева.
Она поставила свое блюдце и вдруг, без всякого перехода, грубым и сильным голосом завела:
— Не велят Маше за ре… за реченьку ходить, ох, и не велят Маше… моло… молодчика любить…
Так же неожиданно оборвала. Долила в блюдце чаю. Шумно потянула губами.
Колька, парнишка молчаливый и дикий, с пристальным, недетским вниманием взглянул на нее.
— Ишь уставился нымтырь, ровно гвоздь, — сказала Вера.
Сима, прижав к себе Кольку, сказала:
— Он не нымтырь.
— Не нымтырь, а молчит, — сказала Катерина.
— Пошто говорить-то его не учишь как следовает? — сказала тетка Лиза. — Он вырастет — он тебя не похвалит.
— Он вырастет — никого не похвалит, — сказала Вера.
Сразу, без перехода, затянула второй раз:
— Не велят Маше моло… молодчика любить, ох, и холостой парень, люби… любитель дорогой…
И опять бросила:
— Чай-то вовсе простыл…
— Новый ли, че, поставить?
— Можно, — сказала Настасья.
Но никто не поднялся.
Дарья тоже продолжала сидеть, как бы отстранившись от всех. Лицо ее было невнимательно и печально.
Колька подошел к Дарье, приткнулся к ней. Дарья провела рукой по плечику.
— Может, попужать только хотят? — вдруг спросила Катерина (за кадром).
— Чего нас без пути-то пужать? — ответила Сима.
— А чтоб непуженых не было.
— Осподи, царица небесная! — вздохнула Настасья. — Сегодня поднялась, вспомнила со сна, переезжать скоро, — ой, сердце уперлось, не ходит.
Наконец разговор уперся в то главное, о чем боялись говорить, чтоб не травить себе душу.
— Нет, девки, — сказала Вера. — Поплыла наша Матёра, поехала… Теперь уж ничем не остановишь…
Все смолкли.
Молчала и Дарья, к чему-то в себе прислушиваясь.