Смутное время в Москве: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Однако были и другие группы, не входившие в эту традиционную схему. Исключительным явлением является юродство. Самые знаменитые московские юродивые жили как раз в XVI–XVII вв. Юродивыми или блаженными на Руси называли людей, которые во имя Христа принимали подвиг добровольного безумия. Это был совершенно особый путь к Богу, иногда даже более трудный и тернистый, чем монашеский аскетизм. Юродивые не обращали внимания на тяготы и лишения, жили на улице и в самые лютые морозы укрывались лишь рваной рубахой. Презрение к мирскому разуму давало юродивым дар пророчества, они не боялись осуждать даже царей, указывая на их беззаконные поступки. Сам Иван Грозный опасался обличений московского юродивого Василия Блаженного и псковского юродивого Николы Салоса. В народе юродивые пользовались особым почетом, они представлялись русским людям той эпохи посредниками между действительным и иным миром, где не властны ни богатство, ни сила.

Общерусскую известность имели два московских юродивых — Василий Блаженный (ум. 1552 г.) и Иоанн Большой Колпак (ум. 1589 г.) — оба они причислены Православной церковью к лику святых. Историк и философ Г. П. Федотов отмечал особое значение юродивых именно для эпохи Московского царства. В это время церковные иерархи постепенно теряют свои функции заступничества или, как тогда говорили, «печалования» за опальных и наказываемых властью. Иерархи уже не выступают с обличениями неправд и жестокостей государя, и эту роль берут на себя юродивые. Они становятся поборниками правды, воплощением христианской совести, и эта совесть тем свободнее выносит свой суд, чем откровенней ее носители отрицают правила мирского распорядка. При Борисе Годунове известна московская юродивая Елена, предсказавшая кончину царям Борису и Лжедмитрию I. Красочный отзыв оставил о ней голландец И. Масса: «Она живет в подземелье одной часовни с тремя, четырьмя или пятью монахинями, и живет весьма бедно. Эта женщина обыкновенно предсказывала будущее и никогда не страшилась ни царя, ни короля, но всегда говорила все то, что должно было по ее мнению случиться и что подчас сбывалось». Примечательно, что Борис Годунов во время войны с самозванцем обращался не только к юродивой Елене, но и к колдунам. Так, после смерти царя была допрошена ведунья Дарьица, которая, по ее словам, также нагадала, что «Борису Федоровичу бысть на царстве немногое время».

Нельзя не упомянуть и о московских нищих, чье существование также имело большое нравственное значение — нищелюбие и милосердие представлялись одними из важнейших добродетелей христианина. Нищих в Москве было очень много, они часто упоминаются даже в таких официальных документах, как переписи города. Нищие жили на дворах более состоятельных людей или в своих «келиях». Щедрая раздача милостыни сопровождала православные праздники, особенно Светлое Воскресенье — Пасху. Кормили и одаривали нищих и на похоронах. Пышные царские погребения сопровождались огромными денежными раздачами не только нищим, но и «всякого чину людям» — «рублев по 5, и по 3, и по 2, и по одному, смотря по человеку…»

В 1551 г. Стоглавый собор, рассуждая о тяжело больных нищих («прокаженных, и о клосных, и о престаревшихся, и по улицам в коробьех лежащих, и на телешках, и на санках возящих, и не имущих, где главы подклонити»), предложил организовать для них богадельни за государственный счет — «в каждом городе устроити богаделны, мужскии и женскии». Духовенство было готово взять на себя попечение о душах больных и заботу об их христианском погребении и поминовении. Реализация этой программы началась только в самом начале XVII в. В 1600 г. были «взяты изо Пскова к Москве из богадельны три старицы миряне, устраивати богадельны по псковскому благочинию». Одна из них была поставлена у храма Моисея Пророка в самом начале Тверской улицы, «а в ней нищие миряне» (в будущем — Моисеевский монастырь), другая — «против Пушечново двора, а в ней инокини», третья, на Кулишках, «а в ней нищие, женский пол».

И все же большинство нищих оставались предоставлены сами себе. Примерное число нищих на московских улицах можно представить по документам XVII в., уже после Смутного времени. Однако полагаю, что они вполне представительны и для рубежа XVI–XVII столетий. В 1655 г. патриарх Никон ходил в храм Василия Блаженного к обедне и раздал нищим рубль, 29 алтын и 4 деньги. Если считать обычной «таксой» 4 или 6 денег на человека (столько раздавали, например, на похоронах патриарха Иоасафа II в 1672 г.), то получается, что патриарх раздал милостыню более шести десяткам нищих, встреченным им на коротком отрезке пути от Патриаршего двора до храма Василия Блаженного. В 1667 г. патриарх вновь ходил к Василию Блаженному, и на этот раз раздал 13 рублей 17 алтын и 4 деньги. Раздача коснулась «успенских», «архангельских», «чудовских» и «покровских» нищих, сидевших соответственно у Успенского и Архангельского соборов, Чудова монастыря и собора Василия Блаженного, а также тех нищих, которые жили в патриаршей больнице. В 1677 г. в храмовый праздник Покрова Пресвятой Богородицы поход патриарха Иоакима в собор Василия Блаженного сопровождался раздачей милостыни не только нищим, но и колодникам, содержащимся в Большой тюрьме (3 рубля), на Земском дворе (1 рубль) и в нескольких приказах (всего — 2 рубля). Количество розданной милостыни существенно колеблется. Так, 23 июля 1655 г. патриарх Никон ходил к церкви Максима Исповедника на Варварке отпевать дьяка Дмитрия Васильева и раздал 10 алтын. 13 апреля 1675 г. патриарх Иоаким во время похода в Богоявленский монастырь раздал всего 4 алтына, а 10 июня того же года при тех же обстоятельствах — рубль (по 2 деньги на человека; итого — 100 нищим). В 1701 г., согласно указу Петра I, большинство московских нищих были определены в богадельни, где их насчитывалось 3–4 тысячи человек. Многим удалось от этого уклониться, и, видимо, общее число нищих в конце XVII — начале XVIII в. в Москве составляло около 5 тысяч человек. Вероятно, столетием раньше их было вдвое меньше, — считаем, что пропорционально количество нищих к основному числу горожан не изменилось, а число жителей Москвы на протяжении XVII в. выросло вдвое — от 100 до 200 тысяч.

Патриаршая и царская милость распространялась и на многочисленных «колодников» — заключенных, томившихся в московских тюрьмах. В русском уголовном праве, в отличие от западноевропейского, гораздо реже употреблялась смертная казнь, но гораздо чаще — пытки и физические наказания, вплоть до нанесения серьезных увечий. В ожидании своей очереди к палачу приговоренные томились в тюрьмах, а сердобольные москвичи навещали их, подавая денежную милостыню или продукты. В праздники и в дни радостных или печальных событий в царской семье колодники получали щедрую милостыню и угощение. Многим «для царской радости» или «по государьской скорби» даровалась свобода. Так, одним из первых указов царицы-инокини Александры, изданным 8 января 1598 г., был указ об освобождении колодников из тюрем по всему государству, который коснулся даже закоренелых преступников.

Представление о социальной пестроте населения Москвы дают подворные переписи города. До нас дошли данные только за XVII в., однако по сравнению с концом XVI — началом XVII в. в социальном облике Москвы мало что изменилось. Сведения переписи 1638 г. примечательны еще и тем, что она ставила целью собрать сведения и о военном потенциале населения на случай нападения врага, поэтому каждый дворовладелец и жители дворов отмечены с тем оружием, с которым они бы выступили во время нападения неприятеля и осады. Вот, например, отрывок из переписи, относящийся к району Покровки: «Двор мельника Филипа Ондреева сына, с ружьем, у нево же детей Ивашка да Пронка, з бердыши (с бердышами[14]. — С.Ш.). Двор денежного мастера Овдюшки Титова, с пищалью[15], да у него живет в соседях сапожник Ондрюшка, с ружьем. Двор боярина Ивана Никитича Романова на Покровке, а в нем живут дворовые люди Девятой Степанов, Захарей Зайцов, Овдей Щелкалов, Онтон Иванов, Шестак бочар, Василей Олександров, Безсон Васильев, с пищальми. Двор Левки Осипова сына квасника, с ружьем, да у него ж сын Фомка с пищалью. Двор Якова Омельянова сына Чорнова, с ружьем. Двор Богдана сапожника, с ружьем, у нево сын Митька с ружьем ж. Двор Баженка Левонтьева сына мясника, у него сын Гришка, с ружьями». В соседнем квартале располагались дворы подьячего Алексея Грибоедова (предка прославленного драматурга и музыканта А. С. Грибоедова), князя Льва Тимофеевича Селеховского, портного мастера Ивашка Глухого, купца Андрея Владимирова сына Смойлова, «торгового немчина» Ивана Иванова, скорняков Микитки Ермолаева и Сенки, орешника Ивашки Павлова сына, хлебника Якова Воинова сына, плотника Микитки Васильева и других представителей разных сословий, социальных групп и профессий.

Такими представляются декорации исторической драмы, которая развернулась в начале XVII в. в Москве. Особое положение Москвы как «царствующего града» сделало ее ареной многих трагических и судьбоносных событий. Многочисленное московское население, состав которого отражал практически все сословия и группы государства, приняло активное участие в происходивших событиях. По своим масштабам и пестроте Москва являлась слепком с облика всего государства, являлась квинтэссенцией российской средневековой идеи. Естественно, что начало общероссийскому кризису и гражданской войне — Смуте — положили события, разыгравшиеся в Москве.

Лжедмитрий I

Личность Лжедмитрия I уникальна. Первый русский Самозванец, он, по свидетельству современников, «счаровал» российский народ и занял престол под восторженные крики уличной толпы. Через год та же толпа надругалась над его обезображенным трупом посредине главной торговой площади Москвы. Кем был этот человек? Как он пришел к дерзкому замыслу посягнуть на трон? Эти вопросы, будоражившие умы людей начала XVII в., продолжают волновать и историков. Среди прочих версий, объясняющих личность первого Самозванца, как уже говорилось выше, существует небезынтересная гипотеза историка и археографа графа С. Д. Шереметева, считавшего Расстригу возможным истинным царевичем и доказывавшего это при помощи весьма длинной цепи рассуждений. Рассмотрим же факты, которые известны об этой удивительной личности.

После опалы царя Бориса Годунова на род Романовых в 1600 г. их обширная военная свита была распущена, и царский указ запрещал кому-либо из бояр принимать романовских холопов на службу. Однако некоторым из романовских слуг опала на их господ грозила более тяжелыми последствиями. Историки полагают, что именно угроза наказания заставила одного из боевых холопов Михаила Никитича Романова — молодого дворянина Юрия Отрепьева — спешно принять монашеский постриг.

Юрий Отрепьев происходил из дворянской семьи, владевшей поместьями в Галицком уезде. Вероятнее всего, он родился около 1581 г., т. е. был на год старше царевича Дмитрия Ивановича. Отец Юрия — стрелецкий сотник Богдан Иванович — был зарезан в пьяной драке в Иноземной слободе в Москве. Мальчик рос под присмотром матери и от нее обучился грамоте, проявив редкие способности. Потом он перебрался в Москву, где продолжил образование, научившись искусству каллиграфии. Затем Отрепьев поступил на службу к окольничему Михаилу Никитичу Романову в качестве боевого холопа — военного слуги. Не исключено, что именно во время службы у Романовых у Отрепьева возникла (или была ему внушена) идея принять имя царевича Дмитрия Углицкого. Эта идея для многих историков представлялась весьма привлекательной, однако она не имеет доказательств, кроме косвенных.

После ссылки господина, спасаясь от царского гнева, юноша удалился из столицы и постригся в монахи с именем Григорий в одном из провинциальных монастырей. Однако беспокойная натура инока Григория не дала ему надолго задержаться в провинции, где он принял постриг. Он поменял несколько обителей и вскоре оказался в московском Чудовом монастыре, а оттуда, за хороший почерк, был взят патриархом Иовом в штат переписчиков книг и вскоре стал одним из приближенных патриарха. Находясь на службе у Романовых и вращаясь в кругу патриарших придворных, Григорий Отрепьев хорошо изучил обстановку и правы двора. Многое узнал он и о трагической гибели царевича Дмитрия в Угличе. Еще в Чудовом монастыре Отрепьев решился на отчаянную попытку выдать себя за царевича. Юный инок не раз говорил своим товарищам: «Царь буду на Москве», — «они же ему плеваху и на смех претворяху».

Имея смелый план и приобретя необходимый опыт, Отрепьев в 1602 г. бежит в Литву, где после нескольких неудачных попыток открыть «тайну» своего «царственного» происхождения и «чудесного» спасения находит признание и поддержку у князя Адама Вишневецкого. Успех самозванца был вызван интересом к нему со стороны некоторых литовских и польских магнатов (вельмож), извечных противников России, стремившихся к войне с ней в надежде на территориальные приобретения и военную добычу. Сам Лжедмитрий, стараясь заручиться их поддержкой, не скупился на посулы — он обещал выделить часть русских земель королю Сигизмунду III и польскому магнату Юрию Мнишеку, у которого он просил руки его дочери.

Следует, однако, заметить, что, заняв престол, Лжедмитрий I не торопился исполнять эти обещания. Тайно приняв католичество (24 апреля 1604 г.), самозванец сделал еще один важный шаг к достижению своей цели[16]. Лжедмитрий I обещал за год распространить в Московии католическую веру, чем обеспечил себе деятельную поддержку папского нунция (представителя) в Польше Клавдия Рангони и иезуитов[17]. Тайную аудиенцию самозванцу дал и король Сигизмунд III, несмотря на то, что многие видные государственные деятели Полыни и Литвы были против поддержки «московита». Особенно едко высмеивал самозванческую авантюру канцлер Ян Замойский, сподвижник короля Стефана Батория во время Ливонской войны. «Господи, помилуй, не рассказывает ли нам этот господарчик комедию Плавта или Тернеция?! Значит, вместо него зарезали другого ребенка, убили младенца не глядя, лишь для того, чтобы убить? Так почему же не заменили этой жертвы каким-нибудь козлом или бараном?» Скептицизм вельмож был вполне оправдан. Если для России сама идея самозванчества еще была нова, то XVI и начало XVII столетий дали Европе немало примеров ложных претендентов — валашские (молдавские) господарчики, которых поддерживали запорожские казаки, ложный португальский королевич Себастьян (с ним чаще всего сравнивали Лжедмитрия) и другие.

Годунов, до которого в конце концов дошли тревожные слухи, пытался противостоять самозванческой интриге. После специально предпринятого расследования было установлено истинное имя самозванца. В Речь Посполитую были отправлены посланники (в том числе и родной дядя Отрепьева — Никита Елизарьевич Смирной), которые требовали выдачи самозванца. Помимо наглого присвоения царского имени Отрепьев был виновен в том, что самовольно снял с себя монашеское платье, нарушив обеты, дававшиеся при пострижении. Таких людей на Руси называли «расстригами» («ростригами») и презирали. Но, несмотря на все дипломатические усилия Бориса Годунова, поляки не собирались выдавать Лжедмитрия русским властям. Царского посланника стрелецкого голову Постника Григорьевича Огарева поляки изолировали от сношений с внешним миром и откладывали его выступление перед сеймом до тех пор, пока оно не потеряло свой смысл — Огарев выступил с обличением «расстриги» в феврале 1604 г., не зная о вступлении Лжедмитрия I на территорию России.

При тайном покровительстве короля самозванец довольно скоро собрал в Самборе армию в три тысячи человек из польской шляхты (дворянства), русских эмигрантов, донских и запорожских казаков.

13 октября 1604 г. небольшое войско самозванца перешло границу и вторглось в пределы России. Появление «царя Дмитрия», обещавшего народу «жаловати и в чести держати… и в покос, и во благоденственном житии», вызвало на охваченных недовольством и брожением землях эффект искры, попавшей в пороховой погреб. Приграничные города сдавались один за другим — народ хватал воевод и передавал их Лжедмитрию. Часть воевод сами переходили на сторону самозванца, признавая в нем «царевича». Ключевым событием начала войны стала сдача Чернигова, одной из главных крепостей Северской Украйны. Черниговские воеводы князь Иван Татев и князь Петр Шаховской целовали крест «царевичу», а голова Никифор Воронцов-Вельяминов предпочел верность присяге и был убит. Вопреки имеющемуся представлению, он не происходил из другого рода Вельяминовых, чем родичи Годунова.

Первое серьезное сопротивление самозванец встретил под Новгородом-Северским, второй воевода которого Петр Федорович Басманов смог организовать крепкую оборону. Войско Лжедмитрия приступило к осаде и застряло под Новгородом-Северским на несколько недель. Тем временем из Москвы навстречу неприятелю вышло войско в 25 тысяч человек во главе с первым боярином государства князем Федором Ивановичем Мстиславским. При этом ситуация, которая складывалась на «украйнах», была не в пользу Годунова. Приграничные города один за другим переходили на сторону самозванца. 18 ноября Лжедмитрий получил известие о сдаче Путивля — крупнейшей крепости, обладавшей хорошими каменными стенами. По словам Буссова, известие о падении Путивля потрясло Бориса Годунова, он «пришел в великий ужас, стал горько жаловаться на предательство и вероломство вельмож, князей и бояр, и сказал им в лицо, что это их рук дело и задумано оно, чтобы свергнуть его». Однако еще все можно было исправить на поле брани.

Плоды победы, одержанной Лжедмитрием в сражении 21 декабря под Новгородом-Северским благодаря лихой атаке польских гусар, были утеряны самозванцем после жестокого разгрома в сражении при селе Добрыничах 21 января 1605 г. Потери Лжедмитрия, согласно официальным данным, составили 11 500 человек, из которых 7000 составляли запорожские казаки. Остатки его войска были рассеяны, а сам претендент на русский престол, едва не попав в плен, бежал в Путивль. Самозванца спас князь Василий Михайлович Рубец Мосальский, подхвативший Лжедмитрия, когда его лошадь была ранена. Победителям достались богатые трофеи, и в том числе личное копье Лжедмитрия. Царь праздновал победу с большим торжеством. Вестника о разгроме самозванца — стольника Михаила Борисовича Шеина — он на радостях пожаловал в окольничьи. По всем церквям было велено петь благодарственные молебны. «Мы видели, как три тысячи несчастных пленных, семнадцать неприятельских знамен и одиннадцать барабанов были доставлены в Москву с торжественностью, превосходившей, однако ж, значение празднуемой победы», — свидетельствует английский посол Томас Смит.

Впрочем, этот успех царской армии оказался и последним. Продвижение ее остановилось под небольшим городком Кромы, оказавшим правительственным войскам неожиданно упорное сопротивление. Казаки вырыли в Кромах целый земляной город, успешно и задорно оборонялись от неповоротливых «московитов». Боевой дух в царской армии падал, в кромском лагере начались болезни. Самозванец же отсиживался в Путивле, где, согласно свидетельству П. Пирлинга, проводил время весьма любопытным образом. Пирлинг пишет, что Лжедмитрий, будучи фанатичным приверженцем научного знания, учредил в своей Ставке что-то вроде тайной школы, и брал уроки философии, грамматики и литературы у иезуитов, сопровождавших его войско. Однако весьма скоро он прекратил эти занятия, опасаясь подозрений в симпатиях к «латинству» со стороны соотечественников, и, вероятно, вовремя — со всех сторон в Путивль стекались все новые и новые толпы сторонников «царевича».

Причиной небывалой популярности Лжедмитрия было провозглашение им себя «истинным» царевичем и обещания богатых милостей. Каждое сословие Российского государства понимало эти «милости» по-своему. Дворяне ждали от претендента на престол земельных и денежных пожалований и освобождения от политических преследований со стороны Годунова. Купцы ожидали указов, направленных на их поддержку в противостоянии иностранным торговцам. Крестьянство надеялось, что «царь Дмитрий» восстановит их старинное право ухода от помещика. Вольные казаки мечтали о добыче, славе и наградах в виде государева пожалования оружием и порохом. Наконец, люди разных сословий неподдельно верили в возможность «чудесного спасения» истинного государя. Им представлялось, что в лице Лжедмитрия над узурпатором престола Годуновым, покушавшимся на пролитие царской крови, простерлась карающая десница Господа. Каждый, кто искренне верил в это, поднимался против властей, и вскоре весь юг России оказался охвачен восстанием.

Пока шла война на юге, воеводы Годунова сами способствовали пополнению армии противника бессмысленной жестокостью, направленной против населения территорий, поддержавших самозванца. Если исключить мысль об измене среди командования царским войском, следует признать, что действия бояр-полководцев были крайне неудачными. Армия Бориса Годунова под Кромами таяла из-за дезертирства дворян; в воинском стане начались болезни. Между тем Лжедмитрий вел из Путивля активную и весьма успешную агитацию, обращаясь к населению Северщины и южных крепостей, да и к царским воеводам. Чаша весов колебалась, и исход противостояния решила внезапная смерть царя.

13 апреля 1605 г., неожиданно для всех, скоропостижно скончался Борис Годунов. Летопись сообщает: «Случися царю Борису в царствующем граде сидети за столом в царском доме своем, обеднее кушание творяще по обычаю царскому и то отшествии стола того мало времени минувшю, царю же в постельной своей храмине седяще и внезапу случися ему смерть и, пад изше». Умирающего царя успели постричь в монахи с именем Боголеп, а на следующий день Москва принесла присягу царевичу Федору Борисовичу Годунову, единственному сыну покойного царя. Внезапная смерть государя вызвала множество слухов о том, что царь в ужасе и порыве раскаяния принял яд, однако более верным представляется известие, что причиной смерти Бориса Годунова стал апоплексический удар — паралич. Царь, хотя и не был стар, но в последние годы своего правления сильно хворал. Особенно тяжело дались царю месяцы упорной и, как оказалось, бесполезной борьбы с самозванцем, что и свело его в могилу. Годунов был похоронен в древней царской и великокняжеской усыпальнице — Архангельском соборе Московского Кремля.

Судьба царя Бориса связана с удивительным парадоксом — правитель, стремившийся оказать реальную помощь народу, повысить его благосостояние, укрепить военную мощь и внешнеполитическое положение державы, в народе не только не был популярен, но и наоборот, зачастую ненавидим. Причина подобного отношения к правителю крылась, вероятно, в том, что общество не могло простить ему стремительного возвышения до царского престола. В русских исторических повестях начала XVII в. Годунов часто называется «рабоцарем». Восхождение его на престол венчало процесс разрушения идеи незыблемости и недосягаемости царской власти, имеющей не земное, а небесное происхождение. «Первый, — писал о Годунове и Лжедмитрии I дьяк Иван Тимофеев, — был учителем для второго… а второй для третьего и для всех тех безымянных скотов, а не царей, которые были после них».

Избрание Годунова состоялось для большинства населения страны не вполне понятным образом — вряд ли выборным участникам Собора искренне доверяли, несмотря на то, что сама процедура была вполне честной. Если в мирное время вопрос о правах Годунова на трон не подвергался сомнению — никто особенно не задумывался об этом, — то в кризисные времена, которые наступили вместе с голодом, русские люди того времени справедливо задумались — а не карает ли Господь царство по грехам ложного царя? И поэтому появление самозванца, выдававшего себя за «истинного» царевича и наследника древней династии, правившей испокон века, оказалось очень своевременным, а его успехи — вполне ожидаемыми.

Современники оставили многочисленные характеристики царя Бориса: «Благолепием цветуще, образом своим множество людей превзошед… муж зело чюден, в расзуждении ума своего доволен и сладкоречив велми, благоверен и нищелюбив. И строителен зело о державе своей и многое попечение имея, и многое дивное особе творяше (всякие диковины создавал. — С.Ш.). Единое же имея неисправление, от Бога отлучение: ко врачем сердечное прилежание и ко властолюбию несытное желание, и на преждебывших царей ко убиению имея дерзновение, от сего же возмездие восприят», — так описывает Годунова князь И. М. Катырев-Ростовский, зять Федора Никитича (патриарха Филарета) Романова.

«Борис был дороден и коренаст, невысокого роста, лицо имел круглое, волосы и бороды — поседевшие, однако, ходил с трудом, но причине подагры… Он был весьма милостив и любезен к иноземцам, и у него была сильная память, и хотя он не умел ни читать, ни писать, тем не менее, знал все лучше тех, которые много писали… за время своего правления он украсил Москву, а также издал многие добрые законы и привилегии… Одним словом, он был искусен в управлении и любил возводить постройки… но он больше верил священникам и монахам, нежели своим самим преданным боярам, а также слишком доверял льстецам и наушникам и допустил совратить себя и сделался тираном, и повелел извести все знатнейшие роды… и главной к тому причиной было то, что он допустил этих негодяев, а также свою жестокую жену (имеется в виду Мария Григорьевна Годунова, урожденная Скуратова-Бельская, дочь Малюты Скуратова. — С.Ш.) совратить себя, ибо сам по себе он не был таким тираном», — пишет голландский купец Исаак Масса.

Наконец, английский посол Т. Смит отмечает, что царь «был рослый и дородный человек, своею представительностью напоминавший об обязательной для всех покорности его власти; с черными, хотя и редкими волосами, при правильных чертах лица, он обладал в упор смотрящим взглядом и крепким телосложением».

Трагическая фигура царя Бориса привлекала многих мыслителей, поэтов и драматургов. До сих пор историками не решен вопрос о том, виновен ли правитель в гибели царевича Дмитрия Углицкого. Свое видение событий Смутного времени и объяснение личной драмы царя предложили А. С. Пушкин в драме «Борис Годунов» и А. К. Толстой в драматической трилогии «Царь Федор Иоаннович» — произведениях, вошедших в сокровищницу русского театрального искусства.

[14] Бердыш — холодное оружие, разновидность боевого топора, обладавшее, помимо лезвия, острым граненым верхним концом, предназначавшимся для нанесения колющих ударов.

[15] Пищаль — общее название русских ружей с фитильным или кремневым замком.

[16] Традиционно переход Лжедмитрия I в католичество трактовался как средство получить помощь короля и римского папы. Отец Павел Пирлинг, работавший в ватиканских архивах, считал обращение самозванца искренним. «Что же происходило на самом деле в глубине этой души? — восклицает Пирлинг. — Внутренняя жизнь „царевича“ была гораздо сложнее, чем это обыкновенно думают. При встрече с новым миром он попал в сферу сильных влияний, сразу и всецело его захвативших. Стоя на коленях перед нунцием, он преклонялся перед верой Марины, любовь которой была для него так дорога, перед верой своих друзей и защитников, поляков, перед верой папы, соединительного звена между ним и Европой. Было от чего потерять голову. Что же оставалось позади? Опровергнутое иезуитами вероучение, ненавистные православные монахи, ничего великого, ничего утешительного, ничего, что могло бы привлечь его..» Самое любопытное заключается в том, что на вопрос «Что же происходило на самом деле в глубине этой души?», — который весьма часто хочется адресовать главный действующим лицам Смуты, практически нет ответа. Ведь, вопреки мнению Пирлинга, самозванец мог в душе надсмехаться и над католичеством, и над папой, изображать любовь к Марине ради того, чтобы получить поддержку ее отца магната Ю. Мнишка и т. д., и т. п.

[17] Иезуиты — монашеский орден, основанный в 1539 г. для распространения католичества среди язычников и еретиков (к числу которых католики того времени относили и православных). Вскоре выдвинулся в число ведущих религиозных организаций Западной Европы и сыграл значительную роль в политических событиях той эпохи. Во многих католических странах иезуитам удавалось контролировать не только церковную, но и политическую власть. Россия привлекала к себе внимание иезуитов как огромное поле для приложения сил в области миссионерства и распространения католичества. Отсюда происходил большой интерес иезуитов к авантюре Лжедмитрия I и дальнейшим событиям Смутного времени в России.