Смутное время в Москве: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

В исторической науке одна из наиболее ярких характеристик Бориса Годунова принадлежит академику С. Ф. Платонову, решительному стороннику версии невиновности царя. Он писал: «Борис умирал, истомленный не борьбой с собственной совестью, на которой не лежало (по мерке того века) никаких особых грехов и преступлений, а борьбою с тяжелейшими условиями его государственной работы. Поставленный во главу правительства в эпоху сложнейшего кризиса, Борис был вынужден мирить непримиримое и соединять несочититаемое.

Он умиротворял общество, взволнованное террором Грозного, и в то же время он его крепостил для государственной пользы. Он давал льготу одним и жал других, тянул вверх третьих и принижал четвертых — все во имя той же государственной пользы. Он работал на государство и в то же время готовил трон для себя; он отказывался от сана монарха, когда был им уже фактически. Сложность и многогранность его деятельности обнаружили во всем блеске его правительственный талант и его хорошие качества — мягкость и доброту; но эти же свойства сделали его предметом не только удивления, восторга, похвал, но и зависти, ненависти и клеветы. По воле рока злословие и клевета оказались более правдоподобными для грубых умов и легковерных сердец и обратились в средство политической борьбы и интриги. Пока Борис был жив и силен, интриги не препятствовали ему править и царствовать. Но как только он в пылу борьбы и в полном напряжении труда окончил земное поприще, интрига и клевета восторжествовали над его семьей и погубили ее, а личную память Бориса омрачили тяжелыми обвинениями».

Юный царь Федор Борисович правил недолго. Его царствование — самое непродолжительное в истории России — было лишь слабой попыткой остановить крушение династии Годуновых. Москвичи целовали крест шестнадцатилетнему царю, грамоты с присягой были отправлены во все города Московского государства. 17 апреля под Кромы прибыли для приведения к присяге и смены главных воевод князя Ф. И. Мстиславского и князя В. И. Шуйского бояре князь Михаил Петрович Катырев-Ростовский и Петр Федорович Басманов. Басманов, обласканный царем Борисом, обещал верно служить наследнику, но в душе затаил обиду и злость. Согласно новому «разряду», он получил назначение ниже князя Андрея Андреевича Телятевского, приходившегося родственником Семену Никитичу Годунову, в руки которого перешла государственная власть после смерти Бориса.

С. Н. Годунов и ранее занимал выдающееся положение, заведуя тайным сыском, отчего современники называли его «правым ухом царевым». Местническая обида стала впоследствии одной из причин измены Басманова.

В кромском лагере царили упадок и шаткость. Басманов обнаружил в армии многих сторонников самозванца, как среди воевод (к нему примкнули братья-князья Василий и Иван Васильевичи Голицыны), так и среди дворян (в первую очередь, из северских и рязанских земель). Присяга в полках началась, но не успела завершиться. Утром 7 мая мятежники бросились на воевод, верных Годуновым, и схватили их. Князья Катырев-Ростовский и Телятевский и некоторые другие попытались оказать сопротивление, но были вынуждены бежать. Вместе с ними восставший лагерь покинули еще несколько сотен, верных царю Федору Борисовичу воинов. Мятежное войско соединилось с кромским гарнизоном и отправило посольство в Путивль с изъявлением покорности самозванцу. Участь царя Федора была решена. Воссоединившись с армией самозванца, войско двинулось на Москву, которая еще оставалась под контролем царской администрации.

Шествие Лжедмитрия I от Путивля до Тулы можно назвать триумфальным. Многочисленные толпы народа стекались отовсюду, чтобы приветствовать «истинного царевича». Из-под Тулы в Москву самозванец отправил гонцов Г. Г. Пушкина и Н. М. Плещеева с призывом к москвичам свергнуть царя Федора и его мать царицу Марию Григорьевну и признать его права на престол. 1 июня казаки атамана Андрея Корелы, прославившегося защитой Кром, доставили посланцев Лжедмитрия в Красное село[18], где они быстро сумели привлечь на свою сторону «мужиков красносельцов». В сопровождении большой толпы «мужиков» посланцы явились в Москву и на Красной площади при большом скоплении народа прочли грамоту самозванца.

Согласно разрядным записям, в этот момент перед народом выступил окольничий Б. Я. Вельский (возвращенный из ссылки Федором Годуновым) и подтвердил истину «царского» происхождения Лжедмитрия: «Яз за цареву Иванову милость ублюл царевича Дмитрия, за то я терпел от царя Бориса». Ненависть к Годунову оказалась у Вельского сильнее родственных чувств — ведь царица Мария Григорьевна приходилась ему двоюродной сестрой, а царь Федор — племянником.

Так 1 июня 1605 г. поднялось восстание. Вооруженная толпа бросилась в Кремль, Годуновы были арестованы, и начался грабеж их имущества, а также разгром дворов их родственников Сабуровых и Вельяминовых. Во время этого погрома была уничтожена золотая плащаница для храма Святая Святых. Патриарха Иова схватили в Успенском соборе, выволокли из храма и «по площади таская позориша многими позоры». Царь Федор Борисович, царица Мария Григорьевна и царевна Ксения были заточены на старом дворе Бориса Годунова в Кремле. Погребение царя Бориса в Архангельском соборе было вскрыто, а его прах брошен на кладбище Варсонофьевского монастыря[19], где хоронили бездомных и убогих. Москвичи присягнули Лжедмитрию I.

10 июня в Москву прибыли любимцы самозванца бояре Басманов, князья В. В. Голицын и В. М. Рубец-Мосальский, дворянин М. Л. Молчанов и дьяк А. В. Шерефединов. Они низложили и сослали из Москвы в Успенский Старицкий монастырь престарелого патриарха Иова, а затем в сопровождении трех стрельцов пришли к месту заключения Годуновых (Басманов уклонился от участия в этом грязном деле). Царицу Марию Григорьевну убийцы удавили достаточно быстро, но юный царь Федор оказал им отчаянное сопротивление — «царевича же многие часы давиша, яко не по младости дал Бог ему мужество», пока наконец не смогли его одолеть. Князь В. В. Голицын объявил народу, что царь и царица «от страстей» приняли яд. Красавицу царевну Ксению, несчастливую невесту иностранных принцев, убийцы пощадили. Ее ждала печальная участь наложницы самозванца, а затем — монашеский клобук.

Современники, даже те, кто не симпатизировал Борису, единодушны в описаниях царя Федора Годунова. «Отроча зело чюдно, благолепием цветуще, яко цвет дивный на селе, от Бога преукрашенный, яко крин в поле цветуще… Научен бе от отца своего книжному писанию, и во ответах дивен и сладкоречив велми. Пустотная же и гнило слово никогда из уст исхождаше. О вере и поучении книжными со усердием прилежащее», — пишет князь С. И. Шаховской. «Благородный и светлейший юноша образом же и саном, и словесен, и отеческим наказанием, и книжным почитанием искусен быв», — вторит ему любимец Лжедмитрия I князь И. А. Хворостинин. «Лицо он имел женственное, речь его отличалась приятностью и живостью, голос же у него был громкий и звучный, а сам он был высокого роста и крепкого телосложения; он был милосерд к бедным (каковым не был его отец) и благосклонен к знатным, умел нелицеприятно вознаграждать людей добродетельных и доблестных», — пишет Т. Смит. В народе сожалели о смерти царя Федора: «О нем же мнози от народа тайно в сердцах своих возрыдаша за непорочное его житие».

20 июня в Москву вступил «царь Дмитрий Иванович». Он обладал весьма примечательной, но непривлекательной внешностью: «Возрастом (ростом. — С.Ш.) мал, груди имея широки, мышцы имея толсты. Лице ж свое имея не царского достояния, препросто обличие имяху (имел самое простое обличие. — С.Ш.)». Другое описание дополняет: «Обличьем бел, волосом рус, нос широк, бородавка подле носа, уса и бороды не было, шея коротка». «Новый летописец» сообщает, что многие москвичи опознали беглого инока и «плакали о своем согрешении», но ничего не могли поделать. Итак, с первого же появления в Москве в качестве царя Отрепьев был узнан. Пока москвичи воочию не видели претендента на престол, они, охваченные общим порывом, верили в его «истинность». Драматизм ситуации заключался в том, что жители Москвы свергли царя, которому приносили присягу, целуя крест, — измена крестному целованию считалась одним из страшных грехов. Впрочем, в первые месяцы правления Лжедмитрия I сомнения в его царском происхождении овладевали лишь теми, кто знал когда-то Григория Отрепьева.

Лжедмитрий, казалось, не боялся разоблачения, более того, чуждый какого-то ни было такта, он с первых моментов своего вступления в столицу шел на конфликт с ее населением. Самозванца сопровождали польские и литовские роты, которые «сидяху и трубяху в трубы и бияху бубны» во время торжественного молебна на Красной площади. Самозванца это не смущало. После встречи на Красной площади он отправился в Успенский собор, где кланялся московским святыням, а затем — в Архангельский собор, где произнес патетическую речь над гробами Ивана Грозного и Федора Ивановича.

Важнейшим событием для самозванца стала его встреча с мнимой матерью — Марией Федоровной Нагой, в иночестве Марфой. Ее было приказано доставить из Никольского монастыря на Выксе, где опальная царица-инокиня находилась в ссылке. Встреча произошла в селе Тайнинском, куда Лжедмитрий выехал встречу Марфе. По свидетельству современников, они обнялись и плакали как мать с сыном. Что стояло за этой сценой и что творилось в душе царицы-инокини, мы никогда не узнаем. Не могли понять этого и современники. «Тово же убо не ведяше никто же, яко страха ли ради смертново, или для своего хотения назва себе его Гришку прямым сыном своим, царевичем Дмитрием», — пишет автор «Нового летописца». Впрочем, ранее он же утверждает, что самозванец послал к Марфе с угрозами ее родича Семена Шапкина: «Не скажет и быт ей убитой». Бывшую царицу поселили в Вознесенском монастыре, куда к ней на поклон не раз впоследствии приезжал самозванец. Нагие были возвращены из ссылки и получили богатые пожалования.

Самозванец торжествовал. Он сразу показал, что не собирается быть послушным орудием Боярской думы. Вскоре после вступления Лжедмитрия в Москву были обвинены в подготовке мятежа один из наиболее знатных бояр — князь Василий Иванович Шуйский и его братья. Только ходатайство царицы Марфы Нагой спасло боярина от смертного приговора, замененного ссылкой. Этим Лжедмитрий I нажил себе опаснейшего врага. Совершая одну ошибку за другой, новый царь и не собирался идти навстречу ни боярам, ни москвичам, ни своим польским друзьям и покровителям. В столкновение с послами польского короля Лжедмитрий I вступил сразу после своего воцарения, отказавшись принять грамоту, адресованную «великому князю всея Руси» (король не признавал царского титула московских государей). Вместо этого самозванец требовал от короля, чтобы тот именовал его «непобедимым цесарем», т. е. императором. Обещания территориальных уступок были забыты. Другой конфликт вскоре возник у Лжедмитрия с высшими иерархами. Предложенная им кандидатура нового патриарха — рязанского архиепископа, грека Игнатия, человека малоизвестного, с непонятным прошлым — прошла далеко не сразу. Однако самозванец настоял на своем. Игнатий, первым из иерархов признавший самозванца, был щедро награжден им и впоследствии оказал Лжедмитрию еще одну важную услугу.

Забегая вперед, отмстим, что взаимоотношения между Лжедмитрием I и духовенством долгое время считались враждебными. Ссылаясь на публицистические источники, историки писали, что Лжедмитрий I грабил монастыри и высказывал демонстративное пренебрежение православными обрядами. Однако, как установлено недавно В. И. Ульяновским, самозванец хотя и действительно брал у монастырей крупные суммы, но брал их для военных нужд — он готовился к войне с Турцией. Подобного рода займы были обычной практикой. Установлено, что новый царь подтвердил жалованные грамоты и льготы своих предшественников, данные иерархам и монастырям, и сам давал немалые вклады в различные обители. И все же, несмотря на проводившуюся Лжедмитрием традиционную политику по отношению к Церкви, духовенство приняло активное участие в подготовке переворота и свержении самозванца. Несомненно, ненависть духовного сословия к Лжедмитрию I была вызвана его личными качествами — беглый монах и расстрига, самозванец, пренебрегавший исполнением обрядов и симпатизировавший «поганым латинянам», — новый царь не имел шансов снискать симпатии ортодоксального московского духовенства.

Историками давно было высказано предположение, что Лжедмитрий I на самом деле являлся тем, за кого себя выдавал. В его действиях проглядывает непоколебимая уверенность в собственных царских правах. Предлагался и иной вариант объяснения: Лжедмитрий I был подготовлен к той роли, которую он сыграл. Подозрение здесь падало на бояр, и, в первую очередь, на Романовых. Для того чтобы расправиться с Годуновым, они якобы и подготовили самозванца. При этом вспоминают, что Юрий Отрепьев служил холопом у Романовых, и обращают внимание на поведение опального монаха Филарета Романова. В 1602 г. пристав при Филарете Б. Б. Воейков доносил, что старец в разговорах сетует на свою участь и с горечью вспоминает потерянную семью: «Милые де мои детки, маленкие две осталися[20]… а жена моя бедная, наудачу жива ли?… Лихо де на меня жена и дети, как де их помянешь, ино де что рогатиной в сердце толкнет;… Дай Господи слышать, чтобы де их Бог ранее прибрал, и яз бы де тому обрадовался… я бы де стал помышлять одною своею душою». Но в 1605 г. настроение опального резко меняется: «Живет де старец Филарет не по монастырскому чину, всегды смеется неведомо чему, и говорит про мирское житье, про птицы ловчие и про собаки, как он в мире жил… и говорит де старцом Филарет старец: „Увидят они, каков он впредь будет“». Не были ли причиной этой перемены дошедшие до Филарета слухи о появлении самозванца? Чаяния его подтвердились — при Лжедмитрии Филарет получил сан ростовского митрополита, а его брат Иван вернулся из ссылки. Вспомним, что царь Борис, узнав о появлении самозванца, заявил боярам, что это их рук дело. Однако наука не имеет точных свидетельств о причастности Романовых или каких-либо других бояр к самозванческой интриге. Остается лишь гадать, был ли Лжедмитрий авантюристом-одиночкой или имел тайных подстрекателей и помощников в Московском Кремле.

Никогда еще москвичи не видели в столице такого количества поляков и литовцев — приверженцев католичества, которых часто называли «погаными». Возмущала горожан и заносчивость казаков, которые чувствовали себя победителями и веселились в московских кабаках, пропивая государево жалованье. Однако более всего шокировало москвичей поведение самого царя. Новый царь разительно отличался от своих предшественников, разве что энергией, решительностью и сластолюбием он весьма походил на своего названого отца. Ночные похождения расстриги, к которому, согласно И. Массе, приводили красивых девиц, женщин и монахинь, также вскоре получили широкую известность, равно как и его насилие над Ксенией Годуновой. По-видимому, как и Грозный, Лжедмитрий не чуждался содомии, сурово осуждавшейся в московском обществе. Самозванец не боялся грубо ломать установившийся дворцовый церемониал, пренебрегал всеми правилами и установлениями, без которых немыслима была жизнь русских государей. Самодержец, например, не спал после обеда, как было принято, и не соблюдал постов.

Самозванец был щедр на раздачи и богатые подарки польскому и литовскому войску и в то же время занимал деньги у монастырей, но не торопился возвращать их. Он объявил о намерении вступить в войну с Крымом и начал отправлять артиллерию и войска в Елец (мечтая о славе Александра Македонского, Лжедмитрий намеревался возглавить новый крестовый поход против неверных и звал с собой короля и папу). В связи с этим поползли слухи о том, что самозванец собирается погубить всех православных христиан в войне с ханом. Наконец царь заявил о своем намерении жениться на католичке (но представлениям русского Средневековья — еретичке), полячке Марине Мнишек, что также вызвало в народе сильное недовольство.

Лжедмитрий готовился к свадьбе. Вскоре после своего воцарения он приказал сломать кремлевский каменный дворец Бориса Годунова, а на его месте построить новый дворец для себя и для будущей царицы. Дворец самозванца возвышался над кремлевской стеной так, что из него открывался вид на весь город. Из окон этого дворца Лжедмитрий мог наблюдать за потехами, которые устраивались по его велению на льду Москвы-реки. Так, зимой 1605/1606 г. на Москве-реке была построена деревянная крепость по типу традиционного для русской фортификации Гуляй-города[21]. По свидетельству И. Массы, эта крепость была «весьма искусно сделана и вся раскрашена; на дверях были изображены слоны, а окна подобны тому, как изображают врата ада, и они должны были извергать пламя, и внизу должны были быть окошки, подобные головам чертей, где были поставлены маленькие пушки». По мысли авторов этого сооружения, врата ада должны были поразить татар, но вместо этого ужаснули суеверных москвичей. Они прозвали эту крепость «Адом». Автор одной из русских повестей пишет, что «Ад» извергал огонь, грохотал железом, был разрисован осклабленными зубами и хищными когтями, готовыми ухватить человека. Склонные верить предзнаменованиям, русские люди впоследствии говорили, что самозванец воздвиг «Ад» в «знамение предвечного своего домовища», т. е. посмертного жилища. Для своего развлечения Лжедмитрий устроил маневры и приказал отряду польских всадников штурмовать эту крепость.

Самозванец вообще любил военные потехи, одна из которых чуть не закончилась для него плачевно — в подмосковном селе Большие Вяземы он приказал воздвигнуть ледяную крепость, посадил в ней обороняться бояр, а сам со своими телохранителями и поляками пошел на штурм. «Оружием с обеих сторон должны были быть только снежки… Воспользовавшись удобным случаем, немцы примешали к снегу другие твердые вещества и насажали русским синяков под глазами», — пишет К. Буссов. Когда же самозванец штурмом взял ледяную крепость и принялся на радостях пировать, к нему подошел один из бояр «и предостерег его и сказал, чтобы он эту игру прекратил, ибо многие бояре и князья очень злы на немцев… и чтобы он помнил, что среди них много изменников, и что у каждого князя и боярина есть длинный острый нож, тогда как он и его немцы сняли с себя верхнее и нижнее оружие и нападают только со снежками, ведь легко может случиться большое несчастье».

Довольно скоро самозванец понял, что у него есть основания опасаться за свою жизнь, и окружил себя внушительной охраной, в основном набранной из поляков и немцев, во главе с иноземными офицерами — французом Жаном Маржеретом, датчанином Матвеем Кнутсеном и шотландцем Альбертом Скотницким (Лаптопом). Охрана состояла из сотни стрелков и двух сотен алебардщиков[22]. Им полагалось носить дорогие кафтаны — одним из красного бархата с серебряной паволокой, другим — из фиолетового сукна, с отделкой красным и зеленым бархатом, богато украшенное оружие, выплачивалось значительное денежное жалование, многие получили поместья. Сверх того, во всех выездах царя сопровождала польская рота во главе с Матвеем Домарацким. «И в хождении и исхождении дома царского и по граду всегда со многим воинством ездяше. Спереди же и созади его во бронях текуще с протазаны[23]и алебарды и с иными многими оружии, един же он токмо по среде сих; вельможи же и бояре далече от него бяху. И бе страшно видети множество оружии блещащихся», — свидетельствовали озадаченные современники.

22 ноября 1605 г. посол Лжедмитрия думный дьяк Афанасий Иванович Власьев в Кракове, бывшем тогда столицей Речи Посполитой, представлял особу царя во время церемонии обручения с Мариной Мнишек. В марте 1606 г. нареченная царица московская двинулась из Самбора (города, где был воеводой ее отец) в путь и 1 мая въехала в Москву, торжественно встреченная войсками, придворными и народом. Марину Мнишек сопровождала большая свита, которую по приказу царя разместили на дворах бояр, купцов и посадских людей — «и в то время мятеж велик и крик и вопль, что из многих дворев добрых людей метаху вон, а запасы их всякие взимаху на себя, и насилье великое и обиды и позорство бысть всем добрым людем». Москвичи, по словам К. Буссова, были «очень опечалены тем, что у них появилось столько иноземных гостей, дивились закованным в латы конникам и спрашивали живущих у них в стране немцев, есть ли в их стране такой обычай, приезжать на свадьбу в полном вооружении и в латах».

Недовольство москвичей умело использовали враги царя — бояре князья Шуйские, давно готовившие заговор против самозванца. К Шуйским примкнули и другие бояре, дворяне и дьяки. Их ненависть к самозванцу вполне понятна — интриговавшие против Годунова, они тем более не желали подчиняться безродному выскочке. К. Буссов сообщает, что Лжедмитрий часто подшучивал над боярами и упрекал их в невежестве и тупости, так как благодаря своему острому уму мог с ходу решить проблему, над которой долго рассуждала Боярская дума. Впрочем, и бояре не оставались в долгу. Они часто ловили царя на лжи и прямо заявляли ему: «Великий князь царь государь всея Руси, ты солгал». Когда смущенный самозванец попросил бояр, ввиду приезда его невесты Марины со своим отцом Юрием Мнишеком, не говорить ему подобного, то бояре возразили в ответ: «Ну как же нам говорить тебе, государь царь и великий князь всея Руси, если ты солжешь». На это самозванец обещал, что лгать больше не будет. «Но мне кажется, — замечает поляк С. Немоевский, в дневнике которого описан этого эпизод, — что слова своего перед ними он не додержал».

Шуйские внушали своим сторонникам, а те распространяли по Москве слухи, что новый царь — еретик и самозванец, собирается при помощи немцев и поляков истребить всех бояр, уничтожить церкви и искоренить православную веру, а распространить на Руси «латинство», т. е. католичество. Эти внушения падали на благодатную почву.

Бояре, однако, не ограничивались агитацией. По их поручению посол к королю Иван Безобразов помимо явной миссии исполнил и тайную. По словам гетмана С. Жолкевского «он открыл поручение, данное ему от Шуйских и Голицыных, приносивших жалобу королю, что он дал им человека низкого и легкомысленного, жалуясь далее на жестокость, распутство и на роскошь его, и что он вовсе не достоин занимать Московского престола; и так они думают, каким бы образом свергнуть его, предпочитая ему королевича Владислава». В ответ король выразил сожаление, разговор о юном королевиче прекратил, но интересную мысль, несомненно, запомнил. Итак, в Польше знали о том, что трон Лжедмитрия I шаток, но о масштабах грядущей катастрофы не догадывались.

Между тем самозванец с упоением предавался развлечениям: в кремлевском дворце играла музыка и шли танцы. Балы чередовались с охотой, к которой бывший чернец весьма пристрастился и даже проявлял во время нее чудеса храбрости. На охоте в подмосковном селе Тайнинском Лжедмитрий бросился на медведя и с одного удара убил его, всадив рогатину с такой силой, что даже рукоятка сломалась, а затем саблей отсек зверю голову. Как можно видеть, силой и крепостью самозванец был не обижен.

Свадьба, состоявшаяся 8 мая 1606 г., еще больше вскружила голову самозванцу, а москвичей возмутила бесцеремонным нарушением православных канонов и традиций.

говорит поздняя историческая песнь.

Противопоставление бани и храма — глубокий фольклорный мотив. Баня издревле считалась местом, связанным с нечистой силой, неслучайно в ней гадали и совершали кормление домашних духов. Действительная ситуация была не столь шокирующей, но не менее своеобразной. Дело в том, что венчание двух католиков должен был совершить православный владыка, по православному обряду. Еще в Польше самозванец просил папу разрешить ему причащаться Христовых Таин от православного епископа. Однако убедить Марину и ее патронов короля Сигизмунда III и римского папу принять православие оказалось невозможным. Помимо этого, родня Марины, согласно польской традиции, требовала совершения обряда ее коронации, в русской практике небывалого. Создавалась своеобразная коллизия, из которой патриарх Игнатий вышел со свойственной грекам ловкостью. По-видимому, активное участие принимал в этом и Лжедмитрий I, обладавший способностью к принятию быстрых и неожиданных решений. Традиционно обряд венчания на царство, равно как и обряд крещения, включали в себя миропомазание[24] и причащение Св. Таин (причастие совершается и после венчания). Патриарх предложил совершить все три обряда, которые должна была пройти Марина, в один, объединив их в длительный «венчальный чин». Сложная церемония состояла из обручения (оно прошло в Грановитой палате), коронации (ее совершил патриарх Игнатий в Успенском соборе по вновь разработанному «чину», и ее завершало миропомазание), и бракосочетания. Смысл обряда для его свидетелей, таким образом, мог быть различным. Поляки видели в нем желаемую ими коронацию, а русские — крещение «цесаревны» в православие. Обряд же венчания Марины и самозванца обе стороны понимали одинаково, и тем более чувствителен был для русского духовенства неожиданный удар, который нанесли ему Лжедмитрий и Марина, отступив от важнейшей части церемонии. Согласно свидетельству непосредственного участника венчания архиепископа Арсения Елассонского, самозванец и его супруга отказались от причастия. «Это сильно опечалило всех, не только патриарха и архиереев, но и всех видевших и слышавших. Итак, это была первая и великая печаль, и начало скандала и причина многих бед для всего народа московского и для всей Руси», — замечает владыка.

Арсений был совершенно прав. Отказавшись от причастия, самозванец и Марина бросили наглый вызов общественному мнению. Все усилия патриарха Игнатия прошли даром. Тщательно разработанная церемония псевдокрещения была сорвана Мариной, не пожелавшей принять Святые Дары от русского патриарха. С этого времени московское духовенство имело все основания утверждать, что новая царица — еретичка, а следовательно — и сам царь тоже еретик. Самозванец и Марина, совершенно не беспокоясь и этим, шаг за шагом ломали достигнутый компромисс, все более провоцируя подданных. Вскоре после церемонии венчания царица сняла русское платье и облачилось в польское. Вскоре к ней присоединился и Лжедмитрий I, одевшийся в иноземный костюм. Большей услуги заговорщикам самозванец не мог оказать. Пока в кремлевском дворце шли веселые балы и пиры, князья Шуйские тщательно готовили мятеж.

[18] Красное село — богатое торговое село на северо-востоке от Москвы, располагалось на дороге в Переславль-Залесский. Известно с 1423 г. Ныне — район станции метро «Красносельская».

[19] Варсонофьевский монастырь находился в районе современной улицы Рождественка. Он был основал в начале XVI в., а разрушен в 1930-е гг. От его названия происходи наименование современного Варсонофьевского переулка, проходящего между Рождественкой и Лубянкой. При нем находилось особое кладбище для убогих и бездомных, называвшееся «скудельничьим». На нем тела хоронились в общей могиле, без надгробных плит и индивидуального отпевания.

[20] Татьяна Федоровна (ок. 1593–1611), впоследствии вышедшая за князя Ивана Михайловича Катырева-Ростовского, и Михаил Федорович (1596–1645), будущий царь.

[21] Гуляй-город — деревянная крепость на колесах, которая перевозилась или разбиралась, а затем собиралась на месте. Использовалась обычно в отражении татарских набегов в «поле» — на открытых местах, в степи.

[22] Алебардщики — конная стража, вооруженная алебардами — рубяще-колющим оружием на длинном древке, состоящим из копья, топора с широким лезвием и крюка с другой стороны.

[23] Протазан — холодное колющее оружие на длинном древке, боевая часть которого выполнена в виде широкого и плоского копья с основанием в форме полумесяца.

[24] Помазание священным маслом — миром.