Дипломатия в годы войны (1941–1945): читать книгу онлайн полностью и бесплатно

В своем ответе в Лондон 4 февраля 1944 г. Советское правительство вновь подтвердило свою точку зрения как по вопросу о польских границах, так и по вопросу о характере эмигрантского правительства. Устранение из состава этого правительства «профашистских империалистических элементов и включение в него людей демократического образа мысли, – говорилось в ответе, – можно надеяться, создало бы надлежащие условия для установления хороших советско-польских отношений, решения вопроса о советско-польской границе и вообще для возрождения Польши как сильного, свободного и независимого государства»[468].

Эта же точка зрения была доведена и до сведения Вашингтона. После одной из бесед в Кремле Гарриман сообщал.своему правительству: «Сталин убежден в том, что нельзя надеяться на дружественные отношения с Польшей, если у власти будет правящая группировка из Лондона, поэтому он и не желает, чтобы Красная Армия восстанавливала их власть. Я полагаю, что в основном он прав»[469].

В течение января – февраля 1944 года Черчилль и Иден провели ряд совещаний с польским эмигрантским правительством якобы для того, чтобы сблизить точки зрения и найти компромиссное решение вопроса. На самом же деле в результате этих переговоров Черчилль сам отошел от позиции, которую он занимал на Тегеранской конференции по ряду вопросов советско-польских отношений, о чем свидетельствовала новая попытка Лондона оказать давление на Советское правительство, с тем чтобы последнее изменило свою позицию по польскому вопросу. 19 марта 1944 г. английский посол в Москве посетил народного комиссара иностранных дел СССР и сделал заявление, в котором, в частности, содержалось требование, чтобы Советское правительство пришло к соглашению с польским эмигрантским йравительством на основе предложения Черчилля – отложить решение вопроса о советско-польской границе до созыва мирной конференции. Разногласия по польскому вопросу, заявил посол, могут создать затруднения в отношениях между СССР и западными союзниками и отразиться на осуществлении крупных военных операций, согласованных в Тегеране.

В таком же угрожающем тоне было составлено и послание У. Черчилля И.В. Сталину от 21 марта. Черчилль писал: «В весьма скором времени мне придется сделать заявление в Палате общин по польскому вопросу. Это приведет к тому, что я должен буду сказать, что попытки достигнуть договоренности между Советским и Польским Правительствами потерпели неудачу; что мы продолжаем признавать Польское Правительство, с которым мы были в постоянных отношениях с момента вторжения в Польшу в 1939 году; что мы теперь считаем, что все вопросы о территориальных изменениях должны быть отложены до перемирия или до мирной конференции держав-победительниц и что тем временем мы не можем признавать никаких передач территории, произведенных силой»[470].

Советское правительство дало достойный отпор подобного рода угрозам. В послании от 23 марта И.В. Сталин напомнил У. Черчиллю, что тот в Тегеране согласился с правомерностью «линии Керзона». «Позицию Советского правительства в этом вопросе, – писал И.В. Сталин, – Вы считали тогда совершенно правильной, а представителей эмигрантского польского правительства Вы называли сумасшедшими, если бни откажутся принять линию Керзона… Я не сомневаюсь, что если бы Вы продолжали твердо стоять по-прежнему на Вашей тегеранской позиции, конфликт с польским эмигрантским правительством был бы уже разрешен»[471].

В ответ на заявление У. Черчилля, что вопрос о советско-польской границе придется отложить до созыва конференции о перемирии, И.В. Сталин писал: «Я думаю, что мы имеем здесь дело с каким-то недоразумением. Советский Союз не воюет и не намерен воевать с Польшей. Советский Союз не имеет никакого конфликта с польским народом и считает себя союзником Польши и польского народа. Именно поэтому Советский Союз проливает кровь ради освобождения Польши от немецкого гнета. Поэтому было бы странно говорить о перемирии между СССР и Польшей. Но у Советского Правительства имеется конфликт с эмигрантским польским правительством, которое не отражает интересов польского народа и не выражает его чаяний. Было бы еще более странно отождествлять с Польшей оторванное от Польши эмигрантское польское правительство в Лондоне».

В связи с сообщением английского премьер-министра о намерении выступить в палате общин И.В. Сталин отмечал: «Конечно, Вы вольны сделать любое выступление в Палате общин – это Ваше дело. Но если Вы сделаете такое выступление, я буду считать, что Вы совершили акт несправедливости и недружелюбия в отношении Советского Союза». «…Метод угроз и дискредитации, – заключил глава Советского правительства, – если он будет продолжаться и впредь, не будет благоприятствовать нашему сотрудничеству»[472].

Что касается польского эмигрантского правительства, то оно не только отказалось принять «линию Керзона», но и претендовало на то, «чтобы районы, которые будут переданы в ведение польской администрации, включали бы такие пункты, как Вильно и Львов»[473]. Во время переговоров Черчилля с премьер-министром польского эмигрантского правительства С. Миколайчиком 20 января 1944 г. последний прямо заявил, что его правительство рассматривает линию границы, установленную Рижским договором, в качестве отправной точки для переговоров. Польское эмигрантское правительство возражало также против передачи Советскому Союзу Кенигсберга (хотя надо прямо сказать, что к решению этого вопроса лондонская эмигрантская клика никакого отношения не имела) и требовало, чтобы ряд советских земель, которые это правительство считало спорными, были поставлены под международный контрол ь.

Разумеется, что такие домогательства не могли быть приняты Советским правительством к обсуждению. Они лишь свидетельствовали о том, что польское эмигрантское правительство не было способно встать на путь нормализации советско-польских отношений. Об этом же говорили и попытки этого правительства добиться угодного для себя посредничества Вашингтона и Лондона.

«Польское правительство в Лондоне обращается за посредничеством к Правительствам США и Великобритании, – писал В.М. Молотов К. Хэллу, – не для того, чтобы добиться соглашения с Советским Правительством, а для того, чтобы углубить конфликт и втянуть в него союзников, ибо ясно, что отсутствие общей базы для соглашения обрекает переговоры, как и посредничество, на провал»[474].

Задачу коренного улучшения советско-польских отношений могли выполнить лишь демократические, патриотические силы польского народа.

В июне-июле 1944 года, наголову разбив немецкие войска под Витебском, Бобруйском, Могилевом и освободив Минск, советские войска вступили на территорию Польши и, продвигаясь на запад, достигли рубежей реки Вислы. Первым польским освобожденным городом был Хелм. Вместе с советскими вооруженными силами на территорию Польши вступили части польской армии, сформированные в СССР.

В связи с началом освобождения Польши Крайовой Радой Народовой (Польским национальным советом), созданной демократическими силами польского народа в конце 1943 года, был образован Польский комитет национального освобождения (ПКНО). 22 июля 1944 г. комитет обратился с манифестом к польскому народу, в котором излагал основные принципы своей внутренней и внешней политики. Касаясь внешней политики польского государства, ПКНО призывал к прочному союзу с непосредственными соседями Польши – Советским Союзом и Чехословакией, к укреплению дружбы и союза с Великобританией, США и другими государствами – членами Объединенных Наций. По вопросу о советско-польской границе ПКНО заявлял, что эта «граница должна быть линией добрососедской дружбы, а не преградой между нами и нашим соседом; она должна быть урегулирована согласно принципу: польские земли – Польше, украинские, белорусские и литовские земли – Советской Украине, Советской Белоруссии и Советской Литве»[475].

26 июля 1944 г. было опубликовано заявление Советского правительства, в котором указывалось, что советские войска вступили в пределы Польши, преисполненные одной решимостью – «разгромить вражеские германские армии и помочь польскому народу в деле его освобождения от ига немецких захватчиков и восстановления независимой, сильной и демократической Польши»[476].

Советское правительство подчеркивало, что «оно рассматривает военные действия Красной Армии на территории Польши как действия на территории суверенного, дружественного, союзного государства». Было учреждено представительство СССР при ПКНО, который обосновался в Люблине.

В тот же день, 26 июля, между правительством СССР и ПКНО было подписано соглашение об отношениях между советским главнокомандующим и польской администрацией после вступления советских войск на территорию Польши. Отличительной чертой соглашения являлось то, что оно» всемерно обеспечивая боевое содружество СССР и Польши в войне против общего врага, в то же время предусматривало немедленное установление польской администрации на освобожденной от гитлеровской оккупации территории.

Глава Советского правительства информировал союзников о начале освобождения Польши и развитии советско-польских отношений. В своем послании английскому премьеру он писал 23 июля 1944 г.: «События на нашем фронте идут весьма быстрыми темпами. Люблин, один из крупных городов Польши, занят сегодня нашими войсками, которые продолжают двигаться вперед.

В этой обстановке перед нами встал практический вопрос об администрации на польской территории. Мы не хотим и не будем создавать своей администрации на территории Польши, ибо мы не хотим вмешиваться во внутренние дела Польши. Это должны сделать сами поляки. Мы сочли поэтому нужным установить контакт с Польским Комитетом Национального Освобождения, который создан недавно Национальным Советом Польши, образовавшимся в Варшаве в конце прошлого года из представителей демократических партий и групп, о чем Вы, должно быть, уже были информированы Вашим Послом из Москвы… Польский Комитет Национального Освобождения намерен взяться за создание администрации на польской территории, и это будет, я надеюсь, осуществлено. В Польше мы не нашли каких-либо других сил, которые могли бы создать польскую администрацию. Так называемые подпольные организации, руководимые Польским Правительством в Лондоне, оказались эфемерными, лишенными влияния. Польский Комитет я не могу считать правительством Польши, но, возможно, что в дальнейшем он послужит ядром для образования временного польского правительства из демократических сил»[477].

В этом же письме глава Советского правительства выражал готовность принять премьер-министра польского эмигрантского правительства С. Миколайчика, о чем усиленно ходатайствовало британское правительство, по-прежнему пытавшееся посредничать в советско-польских отношениях. С целью создания условий для возможного возвращения в Польшу англичане советовали Миколайчику в ходе переговоров в Москве, куда он прибыл в конце июля, согласиться на определенную реорганизацию своего правительства, некоторое соглашение с ПКНО, отказаться от своей позиции по так называемому «катынскому делу» и т. д.

Встречи Миколайчика со Сталиным состоялись в начале августа. Во время этих встреч Советское правительство высказало пожелание, чтобы вопросы положения в Польше были решены самими поляками и чтобы они были обсуждены Миколайчиком с Польским комитетом национального освобождения. Советская сторона сообщила Миколайчику ряд фактов, свидетельствующих о подрывной деятельности подпольных отрядов польской эмиграции в самой Польше, направленной против Красной Армии. Перед лицом неопровержимых фактов Миколайчик был вынужден признать наличие такого рода организаций. Что касается советско-польской границы, то советская сторона еще раз подтвердила, что в этом вопросе она будет исходить из права наций на самоопределение и что поляки, украинцы, белорусы должны жить на основе дружбы.

Через несколько дней после встречи в Кремле состоялась беседа Миколайчика и его коллег с представителями Польского комитета национального освобождения. Во время этой беседы представители ПКНО внесли конкретные предложения по объединению комитета с демократическими представителями польской эмиграции в Лондоне. Они также предложили, чтобы в Польше было восстановлено действие конституции 1921 года. Конкретные предложения представителей ПКНО, по существу, не были приняты Миколайчиком, и беседа положительных результатов не дала.

Глава правительства СССР информировал о ходе переговоров с поляками английское правительство. В своей телеграмме английскому премьеру он писал следующее: «Хочу информировать Вас о встрече с Миколайчиком, Грабским и Ромером. Беседа с Миколайчиком убедила меня в том, что он имеет неудовлетворительную информацию о делах в Польше». Касаясь бесед Миколайчика с представителями ПКНО, Сталин отмечал: «К сожалению, эти встречи еще не привели к желательным результатам. Но они все же имели положительное значение, так как позволили как Миколайчику, так и Моравскому и Беруту, только что прибывшему из Варшавы, широко информировать друг друга о своих взглядах и особенно о том, что как Польский Национальный Комитет, так и Миколайчик выражают желание совместно работать и искать в этом направлении практических возможностей. Можно считать это первым этапом во взаимоотношениях между Польским Комитетом и Миколайчиком и его коллегами. Будем надеяться, что дальше дело пойдет лучше»[478].

Несмотря на наметившееся некоторое сближение в переговорах по польскому вопросу летом 1944 года, польская реакция произвела еще одну политическую диверсию, суть которой заключалась в том, чтобы до вступления советских войск на польскую территорию провозгласить в важнейших центрах Польши и в ее столице Варшаве власть лондонского эмигрантского правительства (операция «Буря»).

1 августа 1944 г. в соответствии с директивой лондонского эмигрантского правительства в Варшаве вспыхнуло восстание, инициаторы которого преследовали исключительно политические задачи: предотвратить освобождение польской столицы советскими войсками, в случае неудачи восстания свалить всю вину на СССР, обвинив его в том, что он отказал восставшим в помощи.

Руководителей восстания совершенно не интересовал вопрос о его своевременности с точки зрения общих военных операций против гитлеровских войск. Поэтому, разумеется, организаторы этой авантюры не согласовали, да и не собирались согласовывать свои планы с планами советского командования.

Касаясь этого вопроса на советско-французских переговорах в Москве 1944 года, советские представители рассказывали французам о том, что «если бы советское командование спросили, сможет ли оно оказать военную помощь восстанию, то оно заранее сказало бы, что оно к этому не готово». Красная Армия в то время прошла 600 км с боями от Минска до Варшавы, и к тому времени, когда она подошла к Варшаве, ее артиллерия и снаряды отстали на 400 км[479]. «Я думаю, что если бы Сталин чувствовал, что у него достаточно сил для преодоления немецкой обороны, – докладывал летом 1944 года Гарриман в Вашингтон, – то он пошел бы на форсирование Вислы, не задумываясь о том, какой эффект это произвело бы на лондонское польское правительство. В данном случае военные соображения превалировали»[480].

Организаторы варшавского восстания не согласовали свое выступление не только с советским командованием; они не поставили в известность о восстании Крайову Раду Народову и командование Армии Людовой.

По мере развития событий все очевиднее становились безрассудность и преступность авантюры, затеянной в Варшаве польской реакцией. Во имя своих политических козней против СССР организаторы варшавской авантюры решили пожертвовать десятками тысяч жизней патриотов лольской столицы. Рузвельт и Черчилль забили тревогу только через некоторое время после начала восстания, когда уже не оставалось шансов на успех плана «Буря». В совместной телеграмме в Москву от 20 августа 1944 г. они настаивали на принятии срочных мер для спасения положения в польской столице. Советское правительство ответило на указанное обращение: «Рано или поздно, но правда о кучке преступников, затеявших ради захвата власти варшавскую авантюру, станет всем известна. Эти люди использовали доверчивость варшавян, бросив многих почти безоружных людей под немецкие пушки, танки и авиацию.

Создалось положение, когда каждый новый день используется не поляками для дела освобождения Варшавы, а гитлеровцами, бесчеловечно истребляющими жителей Варшавы».

В ответе Советского правительства указывалось далее, что с военной точки зрения создавшееся положение, привлекшее особое внимание немцев к Варшаве, было невыгодно как для советских войск, так и для поляков. Несмотря на это, советское командование предприняло все необходимые меры к тому, чтобы ликвидировать немецкие контратаки и перейти в решительное контрнаступление под Варшавой. «Не может быть сомнения, – говорилось в заключение советского ответа, – что Красная Армия не пожалеет усилий, чтобы разбить немцев под Варшавой и освободить Варшаву для поляков. Это будет лучшая и действительная помощь полякам-антинацистам»[481].