Кротову завязали глаза, чтобы дневной свет не ослепил его.
— Пошли к стволу. Можешь сам идти?
У комбайна, пробивавшегося к осажденным с тыла, сломался правый домкрат. Здоровенная махина осела, глубоко врезавшись в почву гусеницами. Замерли тяжелые цепи с кривыми хищными зубками. Наступила тишина. Дикая после двухдневного грохота тишина.
И комбайнер Селезнев, огромный, нескладный мужчина в черном ватнике и каске без козырька, стукнул кулаком по стальному корпусу и заплакал.
— Все! Пропал Яшка!.. — повторял он, громко всхлипывая и утирая нос. — Все!
Мальчишка, помощник Селезнева, зажав в углу инженера, просил взрывчатки. Рвануть к дьяволу те несколько метров, что осталось, — всего же несколько метров! — и освободить ребят!
— Нельзя рвать! — повторял инженер. — Нельзя, ребята, рвать! Может газ на них пойти. Что делать будем, если газ пойдет?
— Зачем же тебя, гад, в институте учили?
— Может, с другой стороны дороются, — сказал инженер. — Ваша совесть чистая. Вы за сутки тридцать шесть метров прошли. Столько никто не проходил. Это мировой рекорд…
Последнее слово сильно оскорбило комбайнера.
— Пошел ты со своим рекордом… — сказал он. — Так, так-перетак… Пропал Яша!
Он плакал и ругался полным шахтерским загибом…
Толпа у нарядной почувствовала какую-то грозную перемену. После того как вывели Кротова, кричавшего: «Лена! Лена!..» — всех жен позвали к стволу. Но потом вдруг велели им вернуться обратно в контору.
Теперь люди, выходившие из нарядной, удалялись какой-то особенной деловой походкой, ни на кого не глядя.
«Плывун пошел… — пронеслось в толпе. — Конец!..»
Прошло двадцать минут, а может, и сорок — кому как показалось… Из конторы выбежал задыхающийся Синица:
— Скажите кто-нибудь, чтобы цветы были… — он поискал подходящего слова, — нашим героям. Всех спасли!
Во двор, нетерпеливо гудя, въехала желтая машина «Скорой помощи». Толпа притихла.
Но люди с носилками побежали почему-то не к стволу, а к конторе… И вскоре, открыв вторую половинку дверей, они вынесли на прогибавшихся носилках большого, очень бледного человека. Это был Драгунский.
— Похоже, инфаркт, — сказал кто-то.
— Всех? — еле шевеля серыми губами, спросил начальник.
— Всех, Семен Ильич! — морщась от сострадания, кивнул Алексеев.
— Давайте везите, чего портить свадьбу! — сказал Драгунский. — Счастливо!
Увидев огромный шахтный двор, запруженный народом, увидев солнышко на небе, слезы на щеках жены, цветы, только что вырванные с корнем из горшков, Ларионов улыбнулся лучшей из ста своих знаменитых улыбок и подмигнул Коваленко: живем!
А потом он сказал жене:
— Смотри, Галя, не зря мы за завалом сидели. Вот с человеком познакомились.
1960
ОНА И ОН
Из семейной хроники
Я не был в этих местах лет десять. И вот случилось попасть туда снова. Другие поехали на Енисей, на Ангару, в город Рудный, в Кукисвумчорр или какой-нибудь Экиебастуз. Туда, туда, где, как пишут восторженные души, «романтика прописана постоянно». А я сел на Курском вокзале в веселый курортный поезд, в котором пили, пели, смеялись и делали детям «козу» беспечные отпускники. И проводник посмотрел на меня как на арапа и ловкача, когда я перед последней станцией попросил вернуть мой билет для отчета.
— Не пыльная у вас командировочка, — сказал он с наивозможнейшим презрением.