Служил он месяц, служил и три и пять. Нормы выполнял, так что придраться по-настоящему было не к чему…
Но в конце концов он решил уходить. Черт с ними, с деньгами, когда на тебя тут волком глядят. Совсем собрался уйти — и так попал, так попал! Теперь уже не уйдешь, а унесут тебя, если найдут хоть косточки…
Почему же он вдруг стал думать о вещах, не имеющих для него, Адмирала, никакого практического значения? О том, например, как к нему относится Женька… Заметил ли Павловский его работу у перемычки?.. Симпатизирует ему Яша Ларионов или это просто показалось? И в какой момент он стал все это думать! Перед смертью! Просто как в бога вдруг поверил…
Коваленко и Ларионов. Точных два полюса! Недаром у Драгунского отлегло от сердца, когда он узнал, что среди застрявших находится Яша. Тридцатисемилетний красавец с лицом мальчишки и совершенно седым чубом, он был на шахте артистом и рыцарем. Переменив десяток подземных профессий и даже побывав в малых начальниках (не удержался по независимости характера), он сделался комбайнером. И преуспел в этой профессии.
Все знали, что у него тяжелый характер, и все его почему-то любили, в крайнем случае уважали… И «коечники» в общем тоже уважали. Хотя опасались знаменитой Яшиной улыбочки…
Улыбка у Ларионова была выдающаяся. То простецкая, когда смотрел он на какого-нибудь симпатичного фабзайца; то дьявольская — при разговорах с начальством; то дипломатическая, когда нужно было сказать «коечнику»: «Голубчик, а вкусно тебе есть мой хлеб?»
Драгунский как-то грозился издать фотоальбом «Сто Яшиных улыбок» — незаменимое пособие для театральных вузов и актерского самообразования.
И вот сейчас во тьме заваленного штрека улыбнулся Ларионов Коваленко. Наилучшим образом. Но Адмирал, конечно, не мог этого увидеть. Чудно как-то было у Адмирала на душе — хоть вались все вокруг, хоть плыви сто плывунов…
— Давай, Яша! — кричал он, самозабвенно грохая топором по угольной стене. — Бей, Яша! Так его!
Вода! Тридцать часов напряженно ждали и уже как-то перестали ждать, и вдруг пошла…
От завала с тихим шелестом ползла вода. Вот она заплескалась, ударившись о какое-то препятствие. Тьма, тишина и этот еле слышный плеск… Еще несколько минут, и, выдавив перемычку, лениво, медленно, как густой мед, повалит сюда мокрый песок, плывун…
— Поднять насос! — скомандовал (пожалуй, даже просто сказал) Павловский. — А то подтопит…
Голос у него был тихий, будничный, совсем не вязавшийся с грозной минутой. Зачем кричать, наверху же все слышат. Что подумают наверху?
Вшестером подняли на чурбаках тяжеленный насос. «Раз-два, взяла-а!» И Коваленко вдруг запел. Запел, представьте себе!
— Наверх вы, товарищи, все по местам! Последний парад наступает… — в отчаянном восторге орал Коваленко. Он ничего не боялся.
— Что за дурость! Заткнись! — крикнул Павловский. — Давай на высокое место… — И тихо добавил: — Еще могут успеть…
Последние очереди отбойных молотков… И вот горноспасатели ввалились в шестой штрек.
— Кро-о-о-тов!.. Кро-о-о-тов!..
Лучи лампочек судорожно ощупывали стены.
Расшвыривая сапогами воду, горноспасатели побежали вперед. У перемычки остановились на миг: один построил?!
— Кро-о-о-тов! Кро-о-о-тов!..
Он шел навстречу, с трудом переставляя ноги. В одной его руке был топор, в другой — погасшая лампа. Швырнув их наземь, он протянул руки вперед и упал…
На штреке было сооружено ложе из трех ватников. И докторша, приказав убрать лампочки, принялась приводить Кротова в чувство.
— Лена знает? — Это были его первые слова.
— Знает, знает…
— Пей чаек. И молчи…
— Ослабел, — сказал Кротов. — Ноги промочил… Еще позавчера… А в третьем? В третьем был кто-нибудь?
— В третьем плохо, — сказал горноспасатель.
А другой зашипел:
— Ти-ха! Не к чему ему знать…