— Прекрати, папка… Как тебе не стыдно! — в тон ему, зло округлила глаза дочь. — Отстал ты совершенно от жизни, одичал со своей пьянкой… Если хочешь знать, теперь все так делают. Не бумажка важна, а человек…
— Позвольте, позвольте, — горячился Арсен Лукич. — Это как же понять? А если он, допустим, сбежит? Тогда как?
— Не сбежит… Если любовь есть, значит, не сбежит.
— Позволь, позволь… а как же тогда понять: есть она, эта любовь, аль нет? На словах опять же все выходит — так?
— А ты думаешь, бумажкой удержишь? Фиг! И вообще, папа, прекрати этот бесполезный разговор. Я сама не ребенок, знаю, что делать.
Арсен Лукич закрывался к себе в чуланчик, курил папиросу за папиросой, обдумывал ситуацию. Через стенку хорошо было слышно, как копошились и разговаривали молодые.
— Я, Верок, всерьез к тебе прикипел, — колдовским голосом ворковал зять. — Ей-богу! Хоть верь, хоть нет. На, хоть режь…
— Извел ты меня всю, — всхлипывала дочь. — Думаешь, я не знаю, что в деревне говорят, да…
Арсен Лукич в бессильном гневе накрывался тулупом и, лежа без сна, тихо мучился, ворочаясь с бока на бок. «За что? — с усилием раскрывая запекшийся рот, шептал он. — За какие грехи наказан на старости-то лет?.. Осрамить, что ли, дьявола? На всю деревню? Да что толку…»
Наконец работа была закончена. Арсен Лукич приоделся, собираясь идти в контору за деньгами, хватился — нет копии договора в шкатулке.
— Это я, папаш, взял, — подскочил нарядный Титок в белой кепке с пуговкой — Вера на днях купила взамен утерянной фуражки — и в новом цветном галстуке.
— Вы, папаш, отдохните, чего вам зря ноги бить? А я уж тут, мигом… Брякните лучше в телефон, чтобы в кассе недоразумений не было. Приболел, мол, так и сяк: пусть зять получит.
— Да смотри же в магазин не заходи, — крикнула из другой комнаты дочь. — Вас, что папку, что тебя, обоих за бедой посылать. Давай-ка лучше я схожу.
— Верок! Один момент! Не успеешь, как говорится, иголку вдеть… — И, крутанувшись у зеркала, выметнулся за порог. — Договорились, папаш? — на ходу бросил он уже с улицы, в окно.
Арсен Лукич плюнул с досады и скрепя сердце подсел к телефону…
Прошел час, другой, Титок не появлялся.
— Может в очереди стоит? — заволновалась дочь.
— Какая очередь? Смех! — чуя недоброе, заторопился в контору Арсен Лукич. Возле кассы ему сказали, что Титок получил деньги и видели, как садился в совхозную машину…
— Может, он в район за покупками уехал. Плащ собирался купить, — не сдавалась дочь. — Вечно ты все, папка, на свой аршин… Титок не такой, как ты думаешь, успокойся.
Но минул день, настал второй — бывший зять исчез.
— Вещи где его… Вещи! — разбушевался Арсен Лукич. — Я спрашиваю… Документы!
— Нету никаких вещей, — рыдала дочь. — Я с ним в поезде познакомилась, в одном вагоне ехали. Говорил, что со стройки… шабашил где-то. Откуда я знала…
— Ах, откуда! — хватался в бессильной ярости за ремень Арсений Лукич, забывая, что некого бить. — Растуды вашу!..
— Прекрати, папка! И так тошно… У, ненавистные все! — И выбежала в слезах во двор.
Арсен Лукич после недолгих поисков нашел ее в деревянном ветхом сарайчике. Вера лежала на бревнах ничком и, уже не в силах плакать, жалобно постанывала. Он молча сел рядом, долго гладил ей волосы, мокрый лоб, щеки, до болезненного остро ощущая малейшие толчки и дрожь ее тела, смягчаясь, отдался весь своему родительскому порыву, забыв о душевных неурядицах и чересполосице последних дней.
— Папка, — благодарно положив ему голову на колени, всхлипнула Вера, совсем как в детстве, трогательно. — Папочка мой…
— Ничего, детка, ничего, — успокаивался Арсен Лукич. Муравей залез к нему и жег под мышкой, а он, не обращая внимания, бормотал, светлея лицом: — Ничего… Все уладится, доченька. Вот увидишь. Уладится все…
Ночь он провел в буквальном смысле скорбную, припоминал всю свою жизнь. Да что тут! Эх! Гулял, бражничал, зарабатывал большие деньги. Правда, были события и поважнее. В сорок четвертом, только-только его призвали, он, бывший столяр-краснодеревщик, золотые руки, как называли его на мебельной фабрике, поднялся во весь рост в первом своем и последнем сражении под городом Яссы и упал, ослепленный вспышкой. В госпитале отрезали пальцы на левой руке и отпустили домой. Пришлось срочно переквалифицироваться, в том же городе стал часовщиком. Оттуда перебрался в мастерскую по радио- и электробытовой технике. Мантулил на заводах… И везде его сопровождало это звание: «Мастер — золотые руки». Может, тем и развратили, заважничал от гордости, начал пить. Долго не задерживаясь нигде, кочевал с одного предприятия на другое, все искал применения своим способностям — так и не нашел…
Женился, казалось, удачно, Варвара была женщина вроде бы неплохая, старательная. Но попала, бедная, под трамвай. Оставшись с пятилетним младенцем на руках, перебрался на жительство в деревню, там и осел.
Последнюю живую ниточку, которая связывала его с миром, дочь, и ту не мог до пути довести.