Жизнь бесконечная: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Похоже, что жизнь у него самого сложилась такой же однообразной и долгой, как азиатская песня. С женой прожили ровно, душа в душу. Детей выучили, всем троим образование дали. Миша, тот на авиационного инженера выучился, одни благодарности получает за службу…

Все-таки жаль чего-то, ей-богу! Тополиного запаха жаль ему, что ли? Или этих облаков, что клубятся над дальним косогором, кирпичного заводика рядом с трубой и пустырем, где бродят глазастые козы и яркий петух, птичьего щебета? А может, и того, и другого, и третьего, все вместе… Жаль!

— Значит, так, в семнадцать ноль-ноль новости, пять минут убираем, итого остается двадцать пять минут чистого времени… Интересно, как там у них в Москве заявки принимают — по спецзаказу или у всех желающих? — говорил спустя некоторое время Георгий Иванович, расхаживая по комнате с затертой программкой радиовещания в руке и пытаясь отыскать невесть куда запропастившиеся очки.

— Конечно, всех желающих… Раз по заявкам… — безапелляционно подтвердила Мария Алексеевна, отрываясь от шитья, чтобы в очередной раз взглянуть на мужа, который переворошил почти весь дом и добирался теперь до платяного шкафа. — Да не рой в ящике, не рой, не вороши белье… Говорю, наверное, в книжке оставил, глянь…

Георгий Иванович глянул и действительно обнаружил в растрепанном томе Диккенса оставленные в виде закладки очки. Нахмурившись, он надел их, сел к столу, принялся внимательно перечитывать программку, шевеля губами и водя пальцами по тексту, что-то бормоча себе под нос. Но это длилось недолго.

— Гм, интересно, — не выдержав, вскоре снова встал на пороге кухни Георгий Иванович, в задумчивости потирая рукой выбритую гладко щеку и поддергивая спадающие брюки. — Что он там мог заказать? Гм… Музыкальный подарок… И в особенности для отца… Оч-чень интересно!

— Ну, конечно, что-нибудь из классики… Шопен или Лист, твои любимые… Не «Калинку-малинку» же, — едва заметно улыбнулась в ответ Мария Алексеевна…

— «Калинку-малинку»? Ого! А что? И это неплохо, — воодушевленно повел плечом Георгий Иванович и даже притопнул ногой. — Пускай и «Калинку»… Я бы и сплясать смог. А что! Не веришь, старая, а? Хочешь спляшу?

— Верю, верю, — добродушно проворчала Мария Алексеевна, откладывая шитье и сладко потягиваясь. Поддала кошке ногой, тяжело, с кряхтеньем поднялась с кресла. — Давай-ка лучше мы с тобой, дружок, пополудничаем, а то уж начнется скоро…

В ожидании закусили варениками, Георгий Иванович с удовольствием выпил два стакана медку, домашнего напитка жены. Но вот затрещало в динамике, в соседней комнате в наступившей тишине пронзительно и звонко прозвучали сигналы точного времени…

— Говорит Москва, — чуть помешкав, произнесла знакомым, хорошо поставленным голосом женщина-диктор. — Передаем последние известия…

Супруги, как по команде, взглянули друг на друга, молча встали и, как заговорщики, на цыпочках, бесшумно прошли в соседнюю комнату. Уселись поудобнее на диван. Георгий Иванович с той же сосредоточенностью снял со стены включенный на полную громкость динамик и поставил его на стол…

Концерт начался…

— Как нам пишет из Алма-Аты товарищ Кузьминских, — бодро потрескивая, вещал динамик, — он часто и с большой теплотой вспоминает свою землячку Анну Платоновну… Для нее он просит передать песню композитора Шаинского…

Супруги прослушали песню до конца, вздохнули чему-то своему, не сводя глаз с динамика, при заключительных аккордах оба, в едином порыве вытянув шеи, подались ближе к столу.

— По просьбе четы Николаевых передаем музыкальный привет их сыну Юрию, несущему трудную службу на дальних рубежах нашей Родины, — продолжала диктор с проникновенной модуляцией в голосе…

После третьего или четвертого номера супруги заерзали на диване. Георгий Иванович хотел было что-то произнести, но в это время в динамике особенно сильно треснуло и…

— Дорогие Георгий Иванович и Мария Алексеевна Свиридовы, — тем же ровным, аккуратным голосом произнесла диктор, — 50 лет дружной совместной жизни у вас за плечами. Так пусть же этот день будет для вас… — Георгий Иванович уронил на пол и чуть не разбил очки, Мария Алексеевна подхватила их, так и застыв с ними в руках. — И долгих лет жизни вам, дорогие юбиляры. По просьбе вашего сына Михаила передаем для вас вальс Шопена.

— Ах, черт возьми! — вырвалось непроизвольно у Георгия Ивановича.

— Тсс! — гневным шепотом оборвала его жена. «А что я тебе говорила?» — свидетельствовал ее взгляд, победно брошенный на Георгия Ивановича, но тот уже ушел в себя, втянув голову в плечи, прикрыв рукой глаза. Полилась мелодия, трепетная, как огонек свечи.

«Ах, черт возьми!» — мысленно повторил про себя Георгий Иванович. Из троих сыновей одного Мишу он, кажется, все-таки сумел заразить серьезной музыкой. Остальные так себе — шаляй-валяй. Скажешь, бывало, им что — смеются: зачем нам, батя, ты композиторов вроде из нас хочешь сделать, что ли? Ну, да ладно, не в этом дело, молодец Миша… Не забыл ведь и про Шопена, чтимого отцом, и про этот до диез минорный вальс, особенно памятный ему с давних пор, с ранней еще юности…

К музыке привыкают, вероятно, как к женщине. Привязанность выработалась у него при весьма необычайных обстоятельствах.

В 20-м году он только что демобилизовался с Восточного фронта и вернулся к себе на родину, в небольшой уездный городок. Чтобы свести концы с концами, пришлось, скрепя сердце, устроиться помощником бухгалтера в торгсин, других вакантных должностей пока не представлялось. Обещали ему, правда, похлопотать, но увы…

Недавние победные операции и лихие конные рейды в южноуральских степях тревожили память, не давая спать по ночам. Душа его жаждала дела, рвалась к новым боям и походам, а вместо этого, сгорая от ненависти к врагам мировой революции, приходилось выписывать квитанции и расходно-приходные ордера «недорезанным буржуям»… По вечерам, чтобы хоть как-то отвлечься, он шел в городской сад или «на бульвар», где в ротонде играл любительский струнный оркестрик, состоявший большей частью из инвалидов. Два безногих мандолиниста, обезображенный балалаечник, слепой гитарист, тощий, угольно-черный скрипач, крепко-накрепко привязавший к култышке смычок. Оркестр почему-то играл только классику: Шопена, Листа, Брамса, Андреева… Переложения эти Георгию Ивановичу, тогда не очень-то искушенному в тонкостях музыки, казались чуть ли не верхом совершенства. Он регулярно ходил слушать оркестр…

Георгий Иванович очнулся и поднял голову, потому что замлел правый бок, и он, словно стараясь не спугнуть льющуюся из динамика музыку, осторожно сменил позу. Легонько потирая больную ногу, принялся слушать дальше…

Почти каждый вечер возле ротонды случайно или нет — так получалось всегда — он встречал девушку. Она сидела на скамейке с отвлеченным каким-то лицом, сцепив на коленях пальцы, и вся уходила в звуки. Занятый своими мыслями и личными счетами с врагами республики, он вначале не обращал внимания, потом незаметно и со все возрастающим интересом принялся наблюдать за ней. Девушка была некрасивой настолько, насколько может быть некрасиво юное семнадцатилетнее существо. Жидкий пучок серовато-пепельных волос на затылке, узкие, непроницаемые и какие-то тусклые глаза. Худоба, тщательно маскируемая деталями туалета… Она стеснялась всех, а может, попросту тихо ненавидела. Гуляющих под ручку франтов и франтих, пьяных, которые останавливались перед ней, чтобы завести легкий разговор, и его самого, чрезмерно наблюдавшего со стороны.

«Что я вам сделала? — говорил порой ненавидящий взгляд девушки, брошенный на назойливого соседа. — За что вы со мною так?» Он представлял себе, как приходит она домой, наверное в каморку где-нибудь, медленно раздевается, глотая слезы, тихо плачет затем в подушку от обиды, ненависти, тоски… Постепенно оба привыкли друг к другу… После долгих и мучительных колебаний он познакомился со своей соседкой. Ее звали Маша, жила она действительно, как оказалось, в каморке, вдвоем с матерью, работала портнихой в частном ателье Рабиновича. А через полгода он, заикаясь и стараясь не смотреть на нее, ожидая в душе, что девушка скажет все-таки «нет», робко сделал предложение. Она сказала «да». Был теплый, насыщенный густым запахом маттиол и испарений летний вечер. Оркестр с подъемом исполнял шопеновский вальс. Нежно дрожали звуки мандолины, рвал струны гитарист, скрипка, словно жалуясь кому-то, пела о вечной борьбе человеческого сердца в этом суровом и несовершенном мире…

Георгий Иванович вздрогнул от слабого прикосновения и открыл глаза. Пальцы Марии Алексеевны трогали его лоб. Заметив, что муж очнулся, она провела пятерней по седым клочковатым кустикам волос на затылке, рука ее опустилась ниже, погладила шею, устало опустилась ему на плечо.

— Спишь… — донесся ему, как в полузабытье, нереально далекий голос жены. — Может, постелить тебе, Георгий?

— А, да, — пришел в себя Георгий Иванович, стряхивая оцепенение, рывком приподнялся и выпрямился на диване. — То есть нет — очухался вроде…