Жизнь бесконечная: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Взять, к примеру, службу. Приходишь, куришь, пока детали расставишь, пока наряд завизируют, станок в суппорт, смажешь, то, се… время бежит. А мне как спешить некуль, знаю приблизительно, сколько мне заготовок принесут, а там опосля гори все синим пламенем. Выходит, что полсмены я прохлаждаюсь, а полсмены работаю…

Вернулся я, пришел к мастеру и говорю, как непорядок, мол, есть. Сколько я рабочего времени убил зря, каюсь теперь низко, Лександр Матвеевич. Дай мне, в нагрузку, еще столько же деталей в смену… не могу больше терпеть и лгать… Зыркнул он на меня из-под очков и говорит:

— Ты, Еремей, мужик рабочий, я знаю, но к чему тебе в философию лезть, не пойму?

— А оттого, — отвечаю, — что совесть пришибла.

— Ты же как на окладе сидишь? Зачем же тебе двойной хомут?

— И это, говорю… совесть опять же… Сходил я к начальнику, добился своего. По двести деталей за смену точу. Курить некуль… едва поспевай знай… Полегчало мне как вроде, да народ взъярился на меня… Стали мне разные пакости творить… Где станок разладят, то заготовки бракованные подсунут, оговоры пошли на меня разные, то еще что… Сконфузили, стало быть, по всем статьям, как умопомраченного, и отправили в сторожа…

А я не больной стал, Петруш. Я честным хочу быть человеком. Чтоб помирать мог спокойно. В том-то и жизнь состоит… в совести, — закончил дядя Еремей и, подмигнув Пете, затренькал-забренчал на балалайке любимый свой мотив с длинными замысловатыми прибаутками, от которых то и дело принужденно смеялся, а то и краснел порой юный Петя.

Петя слушал, отворачиваясь, и тихонько, почти про себя, пытался подпевать…

В музыкальном классе у Пети обнаружили не только склонности к музыке, но и одаренность — «искру божию», как торжественно объявил отец. Для родителей это открытие стало предметом гордости, для Пети же оно обернулось тяжким, изнурительным трудом. С тоскою и завистью следил он порой за играми сверстников…

Единственной отрадой и утешением для него было общение с Еремеем и Бишкой. Но и на этот кусочек детства ополчились взрослые…

Однажды Петя завернул на пустырь, взволнованный чрезвычайно.

— Дядь Еремей!.. Тебя исключать хотят, — выпалил он с разбегу, едва переведя дух. — То есть нет, увольнять… Папа говорит, коллективную жалобу на тебя написали… Ты, дядь Еремей, в колотушку не стучи, лучше «Светит месяц» играй… Ладно?

— Ишь ты! — вздернул на него тощую бровь Еремей Ильич, потрепал мальчика по вихрам. — Это, Петрушк, я знаю… На меня давно зуб точат. Да куда им меня девать, ниже сторожа не разжалуют… А в колотушку я не брошу стучать, потому как она есть мой главный инструмент… Жалоба что — пустяк, а инструкцию порушишь, то, Петруш, должностной обман…

Жалоба однако «возымела действие», как объяснили Пете, и Еремея убрали с водокачки… В следующий раз он явился на пустырь и увидел на лавочке деда Пантелея, первого пьяницу и ерника в округе.

— Нетути твово корешка, — захихикал вредный дед. — За непотребство убрали. Приличные, оне по ночам спять, а не шумять, — популярно объяснил он Пете…

Объявился Еремей Ильич через некоторое время в качестве рабочего по озеленению. Но так как в глухое предзимнее время озеленять было нечего, ему определили другие обязанности…

В один прекрасный день или вечер Петя услыхал заливистый собачий визг, крики, он выскочил и увидел черную кибитку, которая неторопливо двигалась в сопровождении мальчишек по трактовой улице. На козлах ее сидели знакомый гномик и дядя Еремей — в заломленном картузе и с неизменной балалайкой, значительно помахивая кнутовищем над головой. Узнав Петю, он сделал ему под козырек…

Через несколько дней с бродячими собаками в райцентре было покончено. Как оказалось потом, Еремей Ильич настолько честно и добросовестно сделал свое дело, что уничтожил под шумок нескольких породистых псов, бывших в то время на улице, в том числе и любимого сеттера председателя райисполкома… Их свезли на местную мыловарню — не то еще куда, бог весть? — в том числе и бедного Бишку, который самым роковым образом поплатился за свою собачью доверчивость…

Растерянный, взъерошенный Петя плакал при встрече с Еремеем недетскими, злыми слезами.

— За что ты Бишку, дядь… Дурак, дурак, ты!.. Больной! — кричал он…

Еремей кряхтел, разводил руками, пытался погладить по голове Петю, что-то ему объяснял.

— Закон для души не могет быть, — запомнилось Пете. — Он на многие души рассчитан… Ты вон плачешь, это одно… Я, может, тоже плачу, да дело делаю, это другое… А собачку я тебе новую заведу. Вот помянешь, Петрушк…

После всего пережитого Петя как-то сразу переменился, сник, ушел еще больше в себя и превратился в долговязого, задумчивого подростка. Со временем, по мере взросления, обида на деда прошла, и Петя, хотя теперь уже не как раньше, забегал порою к Еремею в закопченный, низкий полуподвал районного вытрезвителя, куда того перевели истопником…

Новое общество, в котором невольно вращался Еремей Ильич, претензий к нему иметь не могло, но и то сказать, как не раз убеждался Петя, крепко Еремею доставалось и здесь. Забежит, например, какой-нибудь помятый бедолага сверху и обзовет истопника бранным, нехорошим словом. В том смысле, что «ну и парилку ты развел, циркуль… старая галошина, баня тут, что ль, тебе или казенное учреждение?..».

— Ништо, брат, — подмигнет ему неунывающий Еремей Ильич. — Пляши лучше, раз проштрафился…

И возьмется за балалайку…

Ко времени окончания средней школы Петя вымахал в солидного, лохматого, сутуловатого юношу, который вырос враз из всех своих пиджаков и застенчиво, с некоторой долей любопытства щурился сквозь очки на окружающий мир. Влекли его теперь другие занятия и интересы, волновали мечты о консерватории, мысли приходили дерзкие и возвышенные, он и к деду охладел, попросту забыл о его существовании. Слыхал, правда, краем уха, что Еремея вроде бы отправили в дом престарелых, якобы жена и дети отказались от него, да тут же и выветрилось из головы…

Большое будущее, о котором мечталось ему и которое предсказывали родители, почему-то не свершилось, может быть, переоценил себя, а может, и просто конкурентов в музыкальном мире оказалось предостаточно… Спустя уже много лет вернулся он из столицы в родной город совершенно взрослым, несколько скептически настроенным человеком, в качестве преподавателя сольфеджио в музыкальной школе…

Родители, мечтавшие видеть сына любимцем публики, смирились с его скромной участью, хотя и не сразу. Если раньше отец заявлял, что «если искра божия есть, то и человек пребудет», то теперь он оправдывался — в том смысле, что «раз человек получился, стало быть, и талант приложится…».

Дед Еремей не дождался Петра, незадолго перед его возвращением он благополучно, то есть скоропостижно, скончался. Петру он завещал свою балалайку, которую тот вскоре, по настоянию родителей, отдал соседским мальчишкам…